Если и было какое-то искусство, которое сумел проявить в этом сражении генерал Воронцов, сумевший вывести и спасти из даргинских лесов и из рук Шамиля свои большие, обильно снаряжённые силы в сорок–пятьдесят тысяч человек, обладавшие подавляющим численным превосходством, лишь в виде горстки раненых, то это был жестокий поджог, который никак не может делать чести цивилизованному обществу и героической армии. Этот поджог, начатый против чеченских лесов генералом Воронцовым, должно быть, был весьма горячо встречен всеми русскими генералами, ибо и другие командиры, получавшие назначения в этот край, со всей страстью продолжали предавать огню эти прекрасные многовековые леса. Генерал Воронцов, поняв, что не сможет справиться с этими упорными лесами, поджигая их огнём и керосином, ввёл русскую казну в огромные расходы и выписал из Одессы большое количество смолы, серы и горючих веществ, но так и не смог проложить дорогу хотя бы такую, чтобы провести по ней свою армию. Генерал Евдокимов, словно соперничая с генералом Воронцовым в поджогах, годами жёг и опустошал чеченские леса, а знаменитый князь Барятинский, будущий главнокомандующий Кавказскими армиями, принявший в 1851 году командование левым флангом русской армии на Кавказе, также встал во главе десятитысячного русского отряда и вновь предал эти несчастные леса огню, утопив их в крови и дыму.

Русские армии и генеральный штаб обратили всё своё внимание на Шамиля. Они решили на этот раз любой ценой уничтожить великую ставку имама — «Ведено-Дарго». Князь Барятинский, с одной стороны, побуждал это беззащитное чеченское население отвернуться от Шамиля, а с другой — ссылал всех близких и дальних родственников самых крупных наибов и верных людей Шамиля в места ссылки на Кавказе с крайне дурной водой и климатом. Эти подлые и безжалостные действия оказывали губительное воздействие на чеченцев, крепко связанных племенными и родственными узами, и исподволь подтачивали их глубокую веру в продолжение войны рядом с Шамилем.

Шамиль, ставший свидетелем того, как возможности, открывшиеся в Крымской войне, были упущены у всех на глазах, прекрасно знал, что как только эта война закончится, русские всеми силами обрушатся на него, и поэтому, пока русские были заняты, не только до предела усиливал укрепления Ведено — центра своей великой главной ставки, но и через своего наиба Кибит-Магому построил вблизи Гергебиля, важнейшей и самой неприступной крепости горного края, весьма сильную и превосходную укреплённую позицию против этой крепости.

И вот в это время сбывается то, чего боялся Шамиль: Россия, освободившаяся от Крымской войны, получает возможность сосредоточить на Кавказе все силы, которые она выставляла против союзников.

Как только на русский престол вместо умершего в 1855 году царя взошёл его сын Александр II, он приблизил к себе в качестве военных советников важнейших военачальников, считавшихся самыми выдающимися и могущественными генералами русской армии. Одним из этих генералов был Александр Иванович Барятинский, принадлежавший к династии Рюриковичей, основавшей Русское государство. Этот князь-генерал царского рода был другом детства и задушевным другом нового русского царя Александра II; оба они брали уроки у русского поэта Шонского и учились вместе.

Барятинский, ещё молодым офицером в свите генерала Граббе участвовавший в знаменитой осаде Ахульго, которое Шамиль в 1839 году оборонял с величайшим героизмом и где он с упорством и честью, высоко подняв голову, выстоял до последней пули, через некоторое время проявил себя и в чеченских сражениях, а в даргинских сражениях, закончившихся тяжёлым поражением генерала Воронцова, привлёк внимание высшего командования. Генерал Барятинский, вместе с царём с глубоким вниманием и проницательностью осмотревший театр Крымской войны, убедил своего друга и государя Александра, что продолжение войны не сулит России никакой пользы и надежды, и побудил его как можно скорее искать пути к миру.

Царь Александр II тоже не смог удержаться от того, чтобы поставить на первый план своей деятельности кавказский вопрос, который со времён Петра Великого и Екатерины II превратился в главный общий идеал русских царей, за который они держались чуть ли не с религиозным фанатизмом. Назначение во главе кавказского дела двух крупных генералов — князя Барятинского и Милютина, — на личность и славу которых возлагались очень большие надежды, произвело глубокое и волнующее впечатление на боевой дух русских частей, годами топтавшихся на месте перед Шамилем.

Новый главнокомандующий Барятинский и его начальник штаба генерал Милютин прибыли на Кавказ 15 октября 1856 года и фактически приступили к исполнению обязанностей, возложенных на них царём с большими полномочиями и доверием. Князь Барятинский, хорошо знавший Кавказ и обладавший основательными знаниями и опытом о кавказских войнах, в которых он сам годами участвовал, на основании пережитого пришёл к убеждению, что Кавказ можно поставить на колени и заставить просить пощады, только задушив его внутри сильного и плотного кольца блокады. Русские армии, избавившиеся от всех военных тягот и совершенно освободившиеся, со всей своей мощью и устрашающей силой нацелились на полную веры грудь Шамиля и на его ещё более отягощённую героическую голову.

Одна из трёх армий, получив название армии левого фланга и находясь под непосредственным командованием и контролем самого главнокомандующего князя Барятинского, была направлена на львиносердечную Чечню, хранившую в своём лоне великую ставку Шамиля. Вторая армия готовилась к действиям на побережье Каспийского моря. Третья же армия должна была атаковать Лезгинскую линию. Кроме того, ещё две армии были назначены в Черкесию; им не ставились задачи решительных и результативных сражений — было решено лишь, чтобы эти армии сковывали черкесов отвлекающими боями, пока три армии на Восточном Кавказе не нанесут решающий удар по Шамилю.