Чтобы успешно довести до конца этот крайне опасный и тяжёлый боевой поход, Шамиль прошёл самыми труднопроходимыми и извилистыми тропами, о которых враг и подумать не мог, внезапно появился перед этой предмостной позицией — и в тот же миг переправился через реку. Десятью годами ранее, во время своего грандиозного набега на Кабарду, Шамиль с такой же безмерной дерзостью и стремительностью переправился через Терек; со своим легендарным десятитысячным отрядом он много дней был вынужден гарцевать и рубиться в беспощадном кольце трёх русских корпусов, а затем просочился сквозь самое сильное место этого кольца окружения, вновь перешёл реку и вернулся в Дагестан. И в этом сражении, разыгравшемся близ Ачхоя и известном как битва 9 июня, Шамиль совершил поразительный манёвр: подобно ветру повернув от того места, где он переправился через Чанты, он вырвался и снова пришёл в Ведено. Воины ингушских племён, ожидавшие помощи от Шамиля и воодушевлённые этой надеждой, сражались как орлы; они обрушивали смерть и огонь на голову русского гарнизона, запертого ими в укреплённом ауле Назрань и отрезанного от сообщения. К сожалению, непрерывный грохот двенадцати орудий и их тревожный вой заменили собой призыв о помощи, и генерал Евдокимов, едва узнав о случившемся, бросил к осаждённой крепости самые быстрые силы, какие были у него под рукой.

Первыми на помощь назранскому гарнизону подоспели пятнадцать сотен русских казаков и три батареи конной артиллерии, приданные кавалерии. Увидев, как эта подмога с молниеносной быстротой мчится в клубах пыли, осаждённые русские войска в Назрани с великой радостью выскочили из окопов и бросились на народное ополчение, стоявшее вокруг крепости. Десять сотен казаков с обнажёнными шашками обрушились на этих храбрых людей, словно подлый кинжал, вонзённый в спину. Для жителей Назрани началась кровавая и безнадёжная битва. Сдаться было хуже смерти. Оставалось лишь одно — сражаться до конца и умереть с честью. Четыре героических и благословенных вождя назрановских повстанцев были взяты русскими в плен и тотчас же с жестокостью повешены. Эта кровавая расправа, свершившаяся под глубокую ненависть народа, была учинена на высоком холме прямо напротив аула Назрань, в километре от него; тела безвинных мучеников, повешенных на четырёх видных отовсюду виселицах, много дней были выставлены напоказ.

Шамиль, которому некогда выпало счастье командовать огромными армиями численностью более пятидесяти тысяч человек и вести их от победы к победе над лучшими русскими армиями и их главнокомандующими, на этот раз мог употребить для угроз русским, для военных и наступательных целей силы, не превышавшие в общей сложности четырёх тысяч всадников. Эти четыре тысячи всадников вождь хотел направить, как единое оружие мести и натиска, в самое сердце врага, чтобы удар его отозвался так, что его оценили бы и друзья, и враги.

Генерал Евдокимов после первого нападения Шамиля в высшей степени усилил назрановский гарнизон на случай второго набега или наступления, а также выдвинул и разместил сильные части на дорогах и перевалах, по которым мог пойти имам. Шамиль направил все свои силы в долину Сунжи. Внезапно спустившись в долину Сунжи, перевалив напрямик через высочайшие и крутейшие горы, Шамиль встретил здесь большой сводный отряд под командованием полковника Мищенко — бдительный и со штыком наготове. Лев Дагестана и не помыслил перейти к обороне против этой превосходящей силы; взяв инициативу в свои руки, он со всей яростью и мощью двинулся в атаку.

Когда Шамиль увидел, что генерал Евдокимов внезапным ударом опасно охватил его левый фланг и тыл, ему оставалось сделать только одно: стремительным и дерзким отходом, с великим искусством, вырваться и спастись из этого опасного положения.

Потери были очень велики. Шамиль, с одной стороны, пытался одолеть военное счастье, всё более поворачивавшееся к нему спиной, а с другой — старался укрепить немногие оставшиеся у него оборонительные пункты против тяжелейшего удара Барятинского. Русские армии сумели не только разобщить и, по сути, окружить племена, на которые Шамиль больше всего полагался, но и перерезать все их материальные и духовные связи, прежде всего с самим Шамилем.

Русское главнокомандование, взявшее Северный Кавказ под жёсткий контроль двумя сильными армиями и полностью парализовавшее возможности Чечни, которая и без того не могла вести с Шамилем реального совместного действия, оказывать ему помощь издалека и вблизи, шаг за шагом продвигало три крупные армии, стянутые вокруг Шамиля, превращая их в беспощадное, всё сужающееся кольцо блокады. Русские генералы — а многие из них были чистокровными немцами — хорошо изучили череду побед, одержанных Шамилем во всех этих войнах над русскими армиями, превосходившими его по численности и вооружению как минимум в пятнадцать-двадцать раз к одному. Вернувшись на свою родину, в Германию, эти генералы увезли с собой методы ведения войны Шамиля и его самобытные правила боя. Германская военная мощь извлекла немало уроков и назиданий у рыжебородого, в белых чалмах генерального штаба этих вольных гор.

В 1846 году Шамиль, заманив главнокомандующего Кавказской армией генерала Воронцова с его пятидесятитысячной армией к Дарго, отступил ещё дальше и потянул вражескую армию за собой. Точно так же, рассчитав, что оборонять крепость Ведено нет никакого смысла, он оставил и её. Гази-Мухаммад же после недолгого перерыва отошёл в Аварию, чтобы соединиться с Шамилем, полностью покинувшим Чечню.

Особенно превосходство в оружии делало русскую армию неудержимой. Поскольку новое оружие по дальности било на гораздо большие расстояния, чем старые дульнозарядные ружья, бывшие в руках горцев, русские потери по сравнению с прежними сражениями сократились на семьдесят пять процентов.

Оценки, касавшиеся Шамиля, которые главнокомандующий князь Барятинский направил царю, были таковы: «Пока у Шамиля есть возможность сражаться, немыслимо, чтобы он склонил голову — не то что перед нами, но и перед всей вселенной. Однако эти суровые и отважные люди, влюблённые в войну и победу, начинали терять охоту воевать, пока не могли вынудить русских к бою, и не могли не впадать в великое разочарование, пока не видели нового большого порыва Шамиля, от которого привыкли ждать каждый миг новой победы. Горцы даже тогда, когда терпели тягчайшие поражения от превосходящих и сокрушительных русских частей, уже на следующий день вновь собирались и не переставали бросаться на нас с ещё большей яростью и силой.

Важнейшей причиной неверности, начавшейся после Крымской войны и всё усиливавшейся, по отношению к Шамилю, которого горцы тридцать лет считали посланным Аллахом и за которым неотступно следовали, было то, что русские армии полностью перерезали все связи и отношения между имамом и самыми храбрыми чеченскими и дагестанскими племенами. Шамиль, в самые трудные времена прибегавший к самым дерзким и решительным действиям, в моменты, когда русская армия была сильнее и опаснее всего, немедленно созывал в свою ставку наибов и старейшин, стоявших во главе горских племён, давал им новые боевые и наступательные задачи и новыми и новыми победами раздувал и разжигал огонь битвы и борьбы в душах кавказцев.

Между тем в этих последних сражениях горцы, видя, что укреплённые позиции, на которые они больше всего надеялись, переходили в руки русской армии почти без всякой обороны, не только пали духом, но и начали терять надежду на исход кавказской национальной борьбы, и верующие руки, сжимавшие рукояти оружия, как возлюбленную, одна за другой стали обнаруживать склонность разжаться.

За эти последние три года кавказских операций, то есть до 1856 года, хотя русские наступления продолжались днём и ночью, самые боеспособные силы кавказской национальной революции были приведены к покорности и удалось занять многие земли, потери, понесённые русской армией на этот раз, по сравнению с прежними годами были весьма незначительны».