Пока Врангель, обречённый топтаться на месте с тридцатитысячной армией, жаждущей крови и грабежа, против четырёхсот ружей, метался в нерешительности у подножия горы Гуниб, русский главнокомандующий князь Барятинский в сопровождении генерала Евдокимова, всего своего штаба и многих командиров русских боевых частей продолжал своё пышное путешествие и уже считал себя покорителем Дагестана и Чечни. Весьма печален и столь же трудно вообразим, сколь и горек тот факт, что на второй день после отъезда из Хунзаха русский главнокомандующий встретился и беседовал с Кибит-Магомой на этих былых путях побед и газавата Шамиля. С тем самым Кибит-Магомой, который некогда был одной из самых грозных и благословенных бурь, разразившихся на этих светлых путях побед и газавата, — а быть может, и самой грозной из них. Ныне этот бывший герой встречал одного из русских генералов, которых он годами гнал перед собой своим великолепным и мстительным мечом, прославившим его во всех уголках царской России, в качестве бесцветного политика и поставленного на колени пленника; и, словно этого было мало, приглашал в свой дом в Тилитле самого грешного из русских главнокомандующих, нанёсшего тягчайший и последний смертельный удар кавказской национальной борьбе. Князь Барятинский с радостью принял это приглашение, и во время этого визита, по всей вероятности устроенного и подготовленного по наущению самого русского главнокомандования, Кибит-Магома, дав в честь главнокомандующего роскошный обед, погубил и свою земную жизнь, и загробную и провёл жирную чёрную черту по огромному эпосу побед и славы, который он писал двадцать пять лет. Русский главнокомандующий, отобедав в Тилитле в доме Кибит-Магомы, следующий день — то есть ночь на 18 августа — провёл среди своей армии, разбившей палаточный лагерь у подножия горы Чемодан. Шамиль устроил свою ставку посреди плато на самой вершине горы Гуниб. Это место находилось в весьма господствующей точке, откуда долина Каракойсу была видна словно с птичьего полёта, и образовывало узкий и острый выступ, подобный страшному орлиному клюву. Русский главнокомандующий, стянув все технические и современные средства русской армии, в наибольшей мере обеспечил возможность взобраться на склоны Гуниба и преодолеть их и бросил на эту крутую гору отборнейшие горные части бесконечными волнами.

Чтобы отражать русские атаки, Шамиль мог выставить против каждого батальона лишь сорок ружей. Русская пехота, атаковавшая гору с трёх сторон, наступала ровно десятью колоннами, и в каждой штурмовой колонне двигалось не менее одного, а то и несколько пехотных батальонов. По крутым склонам была сплетена сплошная сеть для подъёма из сотен верёвочных лестниц и железных кольев. Шамиль тотчас же расправлялся с теми из этих батальонов, бросавшихся, как стаи голодных волков, и продвигавшихся шаг за шагом, кому удавалось приблизиться к вершине горы, а тех, кто, сбившись с пути, ступал на плато, где была его ставка, настигали мечи, не умещавшиеся в ножнах. Русское главнокомандование крайне нетерпеливо стремилось поскорее донести до царя Александра II весть о величайшей победе на Кавказе и рвалось завоевать честь, не выпадавшую ни одному русскому командующему, — иметь возможность сказать: «Я взял Шамиля в плен!» Но князь Барятинский, прекрасно знавший, что достигнет высшей ступени военной славы в тот день, когда овладеет грозным орлиным гнездом на вершине Гуниба, убедившись, что этот возносящий голову к Богу и превращающийся в монумент тем больше, чем сильнее его теснят, оплот не удастся легко взять, прибегнул к артиллерии. Тяжёлые и лёгкие батареи вместе с горными орудиями обратили своё адское дыхание на защитников Гуниба. Взоры мира XIX века, широко раскрытые, были прикованы к великому и несравненному льву Дагестана, в одиночку стоявшему на вершине горы Гуниб против самых могущественных захватнических армий царя.

Главнокомандующий князь Барятинский, с горечью поняв, что взять Шамиля живым не будет никакой возможности, видя, что хотя он беспощадной артиллерийской бомбардировкой парализовал все оборонительные средства и укрепления Гуниба, грозная оборона, продолжавшаяся в развалинах этой крепости, всё ещё не обнаруживала склонности рухнуть, был вынужден прибегнуть к последней политической мере. Князь Барятинский от имени царя Александра II отправил к Шамилю Даниял-султана с весьма щедрыми обещаниями и гарантиями прощения. Даниял-султан умолял Шамиля: «О имам, ты видишь, что все средства обороны вокруг тебя уничтожены. Защитники Гуниба поголовно пали шахидами. Не губи хотя бы жизни женщин, детей и стариков. Русский главнокомандующий обещает от имени царя и честью воина, что не допустит ни пылинки на твою великую честь и славу. Русская армия пропустит тебя вместе с твоими детьми, жёнами и верными людьми, которых ты захочешь взять с собой. Ты будешь волен и свободен отправиться в любую страну, какую пожелаешь. Не отвергай этого весьма выгодного предложения, не попирай этот последний случай, что сам пришёл к тебе». Шамиль ответил так, словно читал боевые аяты из Священного Корана: «Пока душа не покинула тела, Шамиль не сдаётся». Князь Барятинский, отдавая перед лицом этого ответа Шамиля своей армии приказ о последнем штурме, не смог удержаться, чтобы не склониться в восхищении перед величием льва Дагестана, парившего на головокружительных высотах, к которым не могла приблизиться никакая человеческая сила. Защитников крепости вокруг Шамиля, вместе со всеми его родственниками и детьми, было не более ста человек. Голод достиг крайнего предела.

Эти герои терпения, подвязавшие к животам камни, не моргнув глазом, расстреливали свои последние заряды и ждали смерти с тоской, как ждут возлюбленную, во все глаза. Старейшины Гуниба до последней минуты сохраняли верность Шамилю и прилагали все свои усилия. Когда Шамиль был наконец вынужден склонить голову перед этими горестными мольбами и покориться судьбе, он объявил, что предоставляет каждому свободу действий, и решил, вместо того чтобы сдаться, собственной рукой призвать смерть, которая никак не решалась к нему приблизиться, и броситься в объятия почётной гибели. Князь Барятинский, главнокомандующий Кавказской армией и кавказский наместник, ставший благодаря последним успехам на Кавказе героем номер один в России, не оставлял ни одной меры, к которой бы не прибег, чтобы заполучить Шамиля, не тронув и волоса на его голове, и не останавливался ни перед какими материальными и нравственными жертвами, чтобы достичь этого желания. Даже последние защитники Гуниба, впавшие в глубокое отчаяние оттого, что все их мольбы и вмешательства с целью отвратить Шамиля от этого непоколебимого упорства и стойкости и особенно помешать ему лишить себя жизни, не встречали со стороны имама никакого внимания, стали, по сути, считать выгодой, если Шамиль живым попадёт в руки русского главнокомандования; и, чтобы обеспечить это, находились даже такие, кто, по сути, служил врагу проводником, чтобы горные отряды князя Барятинского могли пройти этими тайными тропами. Шамиль, который был не только великим полководцем и великим государственным деятелем мирового масштаба в делах войны и мира, но и обладал великой славой и авторитетом благодаря обширным религиозным знаниям и основательной образованности, первым делом спросил этих людей, чем они могут поручиться, что, если он примет предложенную ему сдачу, завтра пред лицом Всевышнего он не будет признан ответственным и грешным.

Хотя улемы и старейшины, употребив всё своё знание и силы, пытались найти убедительные ответы на этот трудный вопрос Шамиля, имам не удовлетворился этими ответами и предложил им сообща нести перед Всевышним ту тяжкую ответственность, что легла на его плечи, сказав: «Дадите ли вы фетву в подтверждение ваших утверждений и подпишете ли её собственноручно?» По весьма почётным условиям сдачи, выдвинутым имамом, русский главнокомандующий должен был пропустить его с детьми, семьёй и сорока верными и многоопытными людьми, чтобы он вышел из Гуниба и свободно отправился в Турцию, причём ни его оружия, ни оружия его свиты ни в коем случае не должны были касаться. Пока Шамиль собирал свою свиту и выступал к ставке русского главнокомандования, прошло около сорока восьми часов. И вот, взяв эту вполне естественную задержку за предлог, Барятинский, давший обещание словом солдата принять условия безоговорочно, отступил от своего слова и, когда Шамиль прибыл в его ставку, без колебаний и без стыда объявил ему, что тот является почётным гостем царя, но всё же пленником.

Когда во время сдачи Шамиль со свитой, в которой были его сыновья Гази-Мухаммад и Мухаммад-Шафи и его телохранители, тяжёлыми и нерешительными шагами приближался к общей ставке русских, почётный караул быстрым движением взял на караул, а все русские солдаты, заочно восхищавшиеся Шамилем, наслушавшись о его невероятных подвигах, пришли в великое волнение перед величием и мощью этого не знавшего поражений великого льва Дагестана и огласили лес криками «ура». Пройдя с великим достоинством и самообладанием перед приветствовавшими его русскими солдатами, Шамиль увидел, что прямо на его пути его ожидают несколько русских генералов в парадных мундирах и при всех орденах и многочисленная группа офицеров. Все они с огромным вниманием и волнением устремили взоры на гениального вождя, тридцать лет воевавшего против русских армий с героизмом и искусством, приводившими в изумление летописцев войн. Было решено оставить при Шамиле и около сорока вооружённых людях его свиты их шашки и кинжалы и немедленно перевезти их в Темир-Хан-Шуру — главную квартиру русского главнокомандования; там для проживания Шамиля было отведено большое здание прямо напротив управления главнокомандующего.