Здесь заканчивается донесение, представленное кавказским наместником и главнокомандующим князем Барятинским царю Александру II. Падение Ведено перед русскими было тяжело не столько по своему стратегическому значению, сколько в нравственном и духовном отношении. Великая и беспримерная революция за родину и свободу, ровно тридцать пять лет стоявшая прямо, с высоко поднятой к небесам головой, словно клятва и молитва, возносящаяся к Богу, рушилась со страшным гулом, как обрушивается гора; самые упорные и воинственные существа, для которых склонить голову перед врагом было не к лицу, одно за другим становились на колени. Даже Кибит-Магома — зеница ока Шамиля, ослепительный факел революции — встал в один ряд со смертными, трепетавшими за свою жизнь перед русским главнокомандованием. Кибит-Магома, несравненный страж той молниеносной войны, впавший в заблуждение и считавший эту страшную ошибку, которую история никогда не забудет и не простит, политикой, направленной на спасение народа и избавление его от русского гнёта, — словно этого греха было мало, — совершил ещё большее преступление, принудив к покорности русским многих героических наибов, поклявшихся до последнего вздоха упорно и стойко хранить верность Шамилю. Счастье Кавказа и Шамиля теперь отворачивалось от них. Шамиль начал переживать в своём сердце это страшное крушение великой Кавказской революции, поднявшейся над тысячами могил шахидов и опиравшейся на блистательное и славное тридцатипятилетнее прошлое, полное победных эпосов. Его бремя удвоилось. И когда это благословенное солнце газавата и джихада, потерявшее своих самых светлых и пламенных спутников, в эти чёрные дни, когда что ни день приходила чёрная весть и что ни минута — известие о падении одного из самых героических и могущественных его наибов, узнало, что и элисуйский правитель Даниял-султан вступил в переговоры с русским главнокомандованием, чтобы договориться и примириться с русскими, оно горько усмехнулось и сказало: «Это его старая повадка, нечему удивляться». Ибо этот Даниял-султан на протяжении всех лет национальной борьбы, когда первый имам и вождь Гази-Мухаммад, второй имам Гамзат-бек и великий Шамиль стремились вдохнуть в Кавказскую революцию душу и дать ей плоть, оставался верен русским и был осыпан царём Николаем I высшими чинами, орденами и милостями.

Накануне 15 июля, дня начала общего русского наступления, кавказский наместник и главнокомандующий князь Барятинский выехал из своей ставки и прибыл в Ведено — бывшую великую ставку Шамиля, которую генерал Евдокимов только что взял и где он расположился, — и на следующий день из этой исторической крепости отдал приказ о большом наступлении. Шамиль остался почти в одиночестве, но и против этого бедствия, грозно угрожавшего свободе и независимости Кавказа, не переставал с последней силой и выносливостью, на какие только способен человек, искать средства для последнего сопротивления. Однако потеря чеченских лесов, где имам без колебаний принимал бой против самых многочисленных русских армий и всегда добивался победы, и то, что он стал свидетелем совершенно неожиданного предательства своих наибов с самыми высокими челами, умевших из самых безнадёжных дней извлекать самые славные и светлые победы, положили конец — быть может, навсегда — его деятельности в Чечне, которую он задумывал как главный центр своих действий.

Героические, верные, многоопытные и легендарные чеченские леса, ровно двадцать лет до мозга костей впитывавшие вражескую кровь, становились для Шамиля запретными. Шамиль, несмотря на то что все надежды были разбиты, а русские армии повергали всё вокруг в ужас, словно не дающий опомниться ливень бед и несчастий, не упускал ни одной мыслимой меры и всё ещё пытался отыскать самое слабое и беспечное место врага и нанести по нему один из своих божественных ударов. Генерал Евдокимов без труда перевалил через неприступные и непроходимые горные хребты, такие как Андийский, которые легко и героически можно было оборонять, и, обойдя одно за другим озёра Ямано и Эзенам и простояв там несколько дней лагерем, подошёл к высотам Арачиам, с которых Авария видна как с птичьего полёта. Появление русских армий на Андийском Койсу после перехода через самые крутые горы и блеск невиданного доселе в этих краях числа вражеских штыков повсюду вызвали глубокое отчаяние и смятение.

Жители многих аулов, изгнанные Шамилем во время кампании 1843 года из Аварии и удалённые из районов русской оккупации, а также кумыкские племена, отправили гонцов к русскому главнокомандующему князю Барятинскому с известием, что желают перейти под русское покровительство и вернуться на свою родину и что безоговорочно подчинятся власти русского царя. 25 июля эти племена под охраной сильного русского отряда, среди пышных и шумных демонстраций русских войск, были доставлены в свои сёла и расселены там.

Хотя перед позициями на Андийском Койсу, которые Шамиль в последнее время с необычайными усилиями превосходно укрепил, вполне можно было нанести русским армиям весьма серьёзный удар, за этими труднопреодолимыми укреплениями не нашлось людей, чтобы сражаться. Сын Шамиля Гази-Мухаммад, которому была поручена оборона укреплённой линии Андийского Койсу, несмотря на всю свою отвагу и беспримерную верность и преданность отцу, не нашёл при таком положении возможности для блестящей и решительной обороны. Шамиль, стоявший с оружием в руках посреди ровно трёх больших русских армий, с последним усилием и последней надеждой готовился к последнему оборонительному сражению против армии генерала Врангеля перед укреплениями на Андийском Койсу, которые возводились у него на глазах под его личным надзором.

Огромная двухсотпятидесятитысячная русская армия, двинувшаяся в Дагестане, целила в благословенную особу Шамиля. Эти превосходные укрепления, последняя надежда имама, были оставлены вместе с двенадцатью находившимися в них орудиями, и Гази-Мухаммад пришёл в Карату и соединился с отцом. Пока продолжалась паника, последствия которой для Кавказа, быть может, нельзя будет ни возместить, ни исправить столетиями, 28 июля было замечено, что Кибит-Магома, придя в аул Колотль и уведя за собой находившуюся там русскую передовую колонну под командованием генерала Ракуша, привёл её в Тилитль — центр своего наибства. Это было немыслимое предательство.

В то время как наиб Кибит-Магома на глазах изумлённого и потрясённого народа совершал эту ошибку и этот грех против родины, Даниял-султан, сдавший русским свой административный центр Ириб и окрестные укреплённые пункты, прибыл в Ботлих и изъявил покорность и верность главнокомандующему князю Барятинскому, устроившему там свою общую ставку, а русский главнокомандующий в награду за измену простил султана от имени царя Александра II. Шамиль, некогда бросавший на захватнические русские армии самые большие массы в виде пятидесятитысячного стройного и организованного войска, теперь пытался перевалить через дороги Гуниба во главе разбитого каравана переселенцев с израненными сердцами, числом не более ста человек, включая женщин и детей. Шамилю удалось ускользнуть из окружения трёх русских армий, пройдя самыми крутыми и тайными горными тропами, где мог пройти только он, и, растоптав стада предателей, встречавшиеся ему на каждом шагу, он наконец достиг горы Гуниб.

На этой горе, несущей на своих плечах плато длиной в десять километров, окружающие её стены, напоминающие Великую Китайскую стену, и крутые, отвесные, как минареты, скалы уходили в облака и чрезвычайно облегчали её оборону. Гуниб, полностью отделённый от всех окрестных хребтов головокружительными пропастями и очень высокими и крутыми склонами, представлял собой самостоятельную крепость. Быть может, Шамиль задумал эту грозную и величественную гору, укреплённую рукой Господа, для последних чёрных дней Кавказа и хранил её в своём сердце.

К сожалению, в распоряжении Шамиля для обороны этой беспримерно укреплённой позиции против русских армий вся наличная сила, включая героических жителей этой горы, не превышала четырёхсот человек.

Эта гора, в изобилии обладавшая всеми дарами природы, позволявшими вести долгую, а при необходимости и многомесячную героическую оборону, имела очень сладкую и обильную воду, а её земли давали весьма богатые урожаи, способные без труда прокормить защитников. Ячмень, овёс, луга и овощи этой горы были очень знамениты. По мнению русского штаба, если бы на помощь не подоспело нарезное дальнобойное новое оружие, которое русская армия только в тот год начала применять, и если бы силы имама были хоть немного больше, то под командованием такого упорного и изобретательного полководца, как Шамиль, русские не смогли бы взять эту гору. Несмотря на все эти особые свойства Гуниба, укреплённого божественной рукой Господа и ставшего пригодным для обороны благодаря совершеннейшим природным преградам, Шамиль не переставал снова и снова, непрерывно укреплять его. Гуниб, словно раненая орлица, прикрывшая крыльями своих птенцов, готовился к страшной и кровавой схватке.

Кольцо осады армии генерала Врангеля охватывало Гуниб лишь тремя колоннами, в форме подковы, а оборонительная линия Шамиля, словно подвешенная к небу над головой этой армии, источала величие и ужас. Все попытки русской осадной армии продвинуться к этой позиции уже на первом шагу отбрасывались страшным и яростным отпором, и сладкие сны генерала Врангеля о чести захватить Шамиля обращались против него самого.