11 сентября 1859 года скорбный караван, выехавший из Темир-Хан-Шуры в больших почтовых каретах, запряжённых четвёркой лошадей, под командованием полковника Трамбовского, вёз Шамиля, сорок человек его свиты и членов семьи в русскую столицу Санкт-Петербург; великий наставник родины в деле свободы и независимости навсегда прощался с Кавказом.
Как только Шамиль прибыл в Петербург, его немедленно принял император, ожидавший его с великим нетерпением и с волнением, которое не умещалось в его душе; этот величественный и гордый монарх, в одно мгновение забыв о придворном церемониале и протоколе, едва увидев перед собой величайшего героя своего времени, раскрыл объятия, обнял Шамиля, как великого друга и брата, и прижал его к груди, и, несмотря на глубокое и непримиримое религиозное различие и вражду между ними, не смог удержаться, чтобы не поцеловать этого благочестивого мусульманина в лицо и в бороду. Пребывание Шамиля в гостях в Петербурге продолжалось около месяца, после чего он был отправлен в город Калугу, назначенный ему местом жительства, чтобы провести там годы плена.
Плен Шамиля в Калуге, где его кормили обещаниями «не сегодня завтра», длился ровно десять лет, и за это время у него от одной из жён, Загидат, родился сын по имени Мухаммад-Камиль. Этот ребёнок — ныне здравствующий и пребывающий в добром здоровье Камиль-паша, который в Первую мировую войну, сформировав значительный добровольческий отряд для действий на Кавказе, оказал турецкой армии весьма ценные услуги. Знаменитое здание, в котором Шамиль провёл свой плен в этом городе, сохранялось русскими вплоть до последней большевистской революции — а быть может, и поныне — в виде музея, где выставлены исключительно памятные вещи его славного обитателя.
Шамиль, в первых числах апреля 1869 года, то есть на десятом году плена, покинувший Калугу и переселившийся в Киев, совершенно обессилел и постарел гораздо больше, чем полагалось бы по его годам. Старый орёл с опущенными крыльями всё ещё горько жаловался на то, что русский главнокомандующий, хотя и обещал его пропустить, не сдержал своего слова, и настойчиво просил: «Если вы видите какое-то препятствие в том, чтобы я уехал в Турцию, разрешите мне хотя бы никогда больше не возвращаться».
Исполняя это великое желание имама, царь в качестве второй меры особо попросил Шамиля, чтобы его старший сын Гази-Мухаммад был оставлен при нём в качестве генерала свиты и флигель-адъютанта императора. Воля царя непременно должна была исполниться, ибо это блестящее предложение исходило не столько из любезности по отношению к Шамилю, сколько из желания императора иметь в руках заложника. Царь, разрешивший Шамилю путешествие для совершения хаджа с поездкой в Медину и обратно, дал согласие на то, чтобы тот взял с собой всех членов своей семьи, и даже удовлетворил религиозное желание около семидесяти дагестанцев, желавших совершить хадж, и повелел выделить особый пароход, чтобы обеспечить этому каравану всяческие удобства и покой.
После того как русский пароход, доставивший Шамиля, бросил якорь перед дворцом Долмабахче, семь пар великолепных султанских каиков высадили Шамиля и членов его семьи на пристани Кабаташ, и в ожидавших там экипажах придворной конюшни их доставили прямо в Беязыт, где они были поселены в султанских дворцах, отведённых падишахом для проживания Шамиля. Османский государь султан Абдул-Азиз не знал, как принять великолепного льва Дагестана, и, чтобы угадать это, с безмерной щедростью расстилал перед ним свою царскую казну и всевозможные монаршие милости. Хотя между падишахом и великим наставником Кавказской революции и произошёл обмен взаимными любезностями, Шамиль не смог удержаться, чтобы не высказать великой горести, жившей в его душе как вечная боль. «Мой могущественный падишах, — сказал он, — величайшей милостью и щедростью, которую вы могли мне оказать, было бы поддержать нас своими армиями в ходе национальной борьбы, которую мы ровно тридцать пять лет вели против русских, уповая на Аллаха. Этого вы сделать не смогли; но даже та помощь, которую можно было оказать хотя бы поставками оружия и боеприпасов, почему-то так и не была оказана ни вашим почившим в раю благородным братом султаном Абдул-Меджидом, ни вашим величеством; и в особенности не были использованы весьма большие возможности, открывшиеся во время Крымской войны, а Кавказ, словно в состязании с русскими, был оставлен в одиночестве перед захватнической армией ровно в полмиллиона человек». Чтобы излечить израненное сердце горько жаловавшегося Шамиля, султан Абдул-Азиз немедленно согласился исполнить его величайшее и последнее желание и, поднеся обе руки к голове, обязался: «Слушаюсь и повинуюсь!»
Исполнить это последнее и единственное желание Шамиля даже для такого могущественного падишаха, как султан Абдул-Азиз, было поистине трудным и опасным делом. Ибо речь шла о твёрдой воле и желании русского царя Александра II. Согласно этой воле, Шамиль, доехав до Медины и совершив хадж, должен был немедленно вернуться в Россию. Более того, с Шамиля на этот счёт было взято самое твёрдое слово, а его сын Мухаммад-Шафи был оставлен при царском дворе в качестве своего рода заложника. Несмотря на всю трудность дела, султан Абдул-Азиз, поставив на карту своё достоинство и престиж и решившись на всё, пригласил во дворец знаменитого русского посла в Стамбуле Игнатьева. Когда русский посол, приняв приглашение султана Абдул-Азиза, немедленно прибыл во дворец и предстал перед ним, он был ошеломлён странным предложением османского государя. Едва приняв русского посла, султан Абдул-Азиз сказал:
«Передайте его величеству царю Александру моё особое почтение и уважение. Я прошу позволить моему весьма дорогому гостю его преосвященству шейху Шамилю провести жизнь в молитвах и благочестии в Хиджазе, близ благословенной гробницы нашего Пророка».
Весьма удивительно, что это предложение, казалось бы несколько задевавшее державное и монаршее величие русского царя, было принято царём Александром II без всяких возражений и в неизменном виде.
Должно быть, падишах был извещён о приглашении хедива Исмаил-паши, просившего Шамиля по пути в Хиджаз заехать и в Египет и некоторое время погостить у него, потому что, когда Шамиль прощался с ним, отправляясь в Египет, падишах с великой надеждой и доверием поручил славному и победоносному побеждённому Кавказа урегулирование шероховатых вопросов между ним и египетским хедивом.
Говорят, что во время этого визита и пребывания в гостях, сделанного Шамилем по пути в Хиджаз, он с блестящим успехом выполнил порученное ему падишахом дело и привёл его к счастливому завершению.
Шамиль, когда уже совершенно отчаялся в жизни, обратился к султану Абдул-Азизу с горестным письмом, горько сетуя, что при нём нет ни одного сына, которому он мог бы вверить свою семью, и прося его выступить посредником перед русским царём, чтобы обеспечить его старшему сыну Гази-Мухаммаду возможность навестить отца хотя бы при последнем его вздохе. Именно таким образом и в это время русский император, исполнив просьбу падишаха, отправил Гази к отцу. Что же касается поступления Гази-Мухаммада на службу к османскому двору и в турецкую армию, то оно пришлось не на время султана Абдул-Азиза, а на первые дни правления султана Абдул-Хамида II: он был принят не в чине мирливы (бригадного генерала), а в звании ферика (генерал-лейтенанта) адъютантом при особе султана, и непреложной исторической истиной является то, что по настоянию и побуждению занимавшего тогда пост великого визиря отца свободы Мидхат-паши этот герой сформировал десятитысячную кавказскую добровольческую кавалерийскую дивизию и проявил необычайные заслуги в составе Анатолийской армии под командованием маршала Гази Ахмеда Мухтар-паши.
Те полные света и огня глаза, что лишали сна русских царей и годами рассеивали их самые могущественные армии, угасли словно бы вместе с вечерним солнцем, готовившимся закатиться над Мединой.
Когда свершилось это страшное затмение, оставившее осиротевший Кавказ во тьме темницы, до вечернего азана оставалось пятнадцать минут. Это был день среды, двадцать пятое число месяца зу-ль-када 1287 года по хиджре. 15.02.1871, среда
