Это положение России, которая три года воевала против трёх огромных военных держав — Турции, Англии и Франции — и вышла из Крымской войны, можно сказать, без единой царапины, не преминуло оказать глубокое воздействие на все племена Кавказа.
Шамиль в этот безнадёжный и чёрный день, когда все шансы обратились против него, а инициатива начала переходить в руки врага, не колеблясь, совершил свой божественный и последний рывок, чтобы с присущим лишь ему, поистине «шамилевским» подъёмом веры и духа поставить на ноги пошатнувшееся восстание и вновь оживить ослабевшее воинское рвение свежей верой.
Против этих регулярных армий Шамиль, конечно же, должен был применить вместо правильной тактики войны тактику революционную и партизанскую. Должна была проявиться его природа, происходящая от великого туранского рода, должны были прийти в движение гены, унаследованные от предка его Кюршада, и он должен был стать перед русскими воином смерти. Против подлых и дьявольских мер русского главного командования стоят наготове мужественные и гранитные меры Шамиля. Божественный голос имама, разжигающий в душах неугасимые пожары, стал щемящей музыкой родины.
«— Кавказцы, настал самый тяжёлый час, который мы годами старались выдержать. Единственное, что мы можем сделать, — это беспощадно и беспрерывно сражаться с врагом. До сего дня воевать было делом чести и долгом перед родиной. Но сегодня это стало обязанностью (фарзом) для каждого из нас. Кто не сражается за свободу Кавказа до последней пули, до последнего клинка и до последней уцелевшей руки — тот неверный. Наказание за неверие и измену — беспощадная и немедленная смерть».
Эти воззвания Шамиля с быстротой молнии распространялись по Чечне и среди дагестанских племён, наводя ужас на колеблющиеся беспечные души. Пока русские армии, развёртываясь тремя колоннами, готовились сомкнуться страшными клещами над Дагестаном и Чечнёй, Шамиль, с одной стороны, старался вдохнуть в души свежую веру и жизнь, а с другой — стремился закрыть северо-западную часть Дагестана от любого русского натиска со стороны Аварии рядом сильных укреплений, возведённых вокруг (Андийского Койсу), и все эти работы велись под его личным надзором.
Имам, чтобы обратиться с последним словом к совести своих героических и верных наибов, долгие и полные побед годы сражавшихся рядом с ним и не отворачивавшихся даже от ада, пригласил их на историческое и скорбное собрание на берегу (озера Эзан). Собираться на берегу этого озера в трудные времена и в чрезвычайных обстоятельствах, совещаться и принимать важные решения — известная весьма древняя народная традиция. После пятничной молитвы, когда настал черёд великой речи имама, ставшей его последней проповедью и завещанием, Шамиль предстал перед собранием наибов с огненными словами, охватывавшими и сжигавшими души, словно пламя. Немецкий автор Карл фон Зеегер, написавший превосходный труд под названием («Фюрер и пророк Кавказа имам Шамиль»), упоминая в своём сочинении это историческое собрание на берегу озера Эзан, сообщает об одном весьма важном и несколько странном поступке Шамиля, направленном на то, чтобы пресечь алчность кавказцев к мирским благам и к деньгам, которые щедро раздавали русские.
По словам этого немецкого историка, Шамиль приказал находившимся там военнопленным бросить в самое глубокое место озера Эзан всю свою очень богатую казну стоимостью в миллионы, хранившуюся в одной из башен поблизости. Смысл этого поступка, повергшего присутствовавших на собрании в глубокое изумление, имам будто бы сам объяснил так:
«Раз уж русский главнокомандующий не признаёт силы большей, чем деньги и богатство, и пытается этой силой завоевать совесть людей, то будь прокляты мирские блага!»
Эту историю о казне, ставшую легендой в Дагестане и Чечне и до сих пор живущую в памяти народа, с полной серьёзностью рассмотрел и другой немецкий автор, по имени М. Кентман; в своём труде под названием «Der Kaukasen» («Кавказ») он отмечает, что Шамиль закрыл серебряные рудники в Дарго и что кавказским муджахидам, решившим до конца пожертвовать имуществом и жизнью ради защиты родины, было запрещено прикасаться к серебру вплоть до последнего мгновения борьбы.
Шамиль, прекрасно знавший душевное состояние самоотверженных народных масс, которые он ровно тридцать лет окрылял и бросал на русские армии, словно стаи хищных орлов, нашёл таким образом и средство свести к нулю ослепительный блеск новеньких золотых монет русского царя и сделал людей с твёрдой верой буквально врагами мирских благ. Оказывая это глубокое влияние на дух племён, Шамиль не прекращал и всевозможных материальных приготовлений к той безнадёжной и последней защите родины. Хотя чеченские леса годами в широких масштабах уничтожались русской армией всеми средствами разрушения и огня, окрестности Ведено и леса Ичкерии, хранившие в своём лоне великую ставку Шамиля и его последнее львиное логово, оставались в стороне от этих страшных разрушений.
Каким бы грозным и превосходящим ни был враг, Шамиль верил, что благодаря присущей ему необыкновенной тактической игре всегда существует возможность ломтями расчленить эти бесчисленные, как в Судный день, русские силы и разбить их поодиночке. Доверив свою главную ставку надёжнейшим рукам и обретя свободу действий, Шамиль перешёл к молниеносным операциям и начал совершать беспощадные карательные набеги на племена равнинной Чечни и Аварского края, вышедшие из-под его влияния и начавшие покоряться русским, опустошая всё вокруг. Восстание против русских ингушского племени, которое в самые волнующие и обнадёживающие дни кавказской национальной борьбы покорилось русским и нанесло национальной войне неисчислимый ущерб, Шамиль также встретил как благую весть.
Шамилю, чтобы выступить из Ведено — своей главной ставки и самого укреплённого и надёжного оборонительного гнезда — и прийти на помощь муджахидам, осадившим русский гарнизон в ауле Назрань, где восстало ингушское племя, нужно было проскользнуть через самую середину оборонительных позиций такого ярого и видного русского военачальника, как генерал Евдокимов, и буквально на крыльях перелететь через реку Чанты, находившуюся под плотным и непрерывным артиллерийским огнём.
Шамиль, всегда сбивавший с толку расчёты русских военачальников и книги военного искусства, явив ещё один из своих великих, подобных чуду рывков, преодолел смертельную переправу и огненную стену реки Чанты, на которую все тяжёлые и лёгкие орудия армии генерала Евдокимова градом обрушивали снаряды, и вышел на равнину.
