С гордостью выходили мы из невзгод и поражений
В хмельной истоме последнего вещего сна Гази-Мухаммад, чьи глаза налились кровью, обернулся к Шамилю, и едва их взгляды встретились, как над головами двух исполинских воинов сверкнули легендарные клинки. С криком «Аллах, Аллах!» они выскочили из-за укрытия и врезались в самую гущу врагов, сбившихся в плотный клубок. Гази-Мухаммад, чей срок исполнился, получив пулю в лоб, обрёл смерть, за которой гнался долгие годы, и спокойно лёг навзничь на родную землю, довольную и гордую им. Шамиль поцеловал его глаза, обращённые к Аллаху, и в молитвенном восторге закрыл их своими благословенными руками.
Прежде всего Шамиль должен был начать со взыскания крови Гази-Мухаммада — долга, который царские армии годами платили и всё не могли выплатить. Меч был в его знаменитой левой руке. Не сочтя этого достаточным, он выхватил и кинжал и зажал его в зубах. В этот момент на него навалилась целая гроздь вражеских солдат. Спина его содрогнулась, словно от страшного землетрясения, и из-под этой людской грозди Шамиль, ростом более двух метров, вскочил, как распрямившийся лук; кинжал его до самой рукояти напился крови, рука работала с ужасающей быстротой, а у его ног в агонии корчилось множество хищных тварей. Толпа в смятении и ужасе расступилась и начала отступать. Тогда-то меч и показал во всей своей гибкости то чудесное свойство, что вдохновляло эпосы царских поэтов. Кого он задевал — тот уже не поднимался; голова, навлёкшая его гнев, не оставалась на плечах.
Перед этим одним мечом враг понёс потери, равные почти целому дню сражения. Именно в этот момент рослый казак, изготовившийся и взявший разбег из-за камня, наставил свой трёхгранный желобчатый штык и со всей силы вонзил его Шамилю в грудь. Шамиль, в тот же миг, как получил удар штыком, взмахнул мечом на голову казака, но, увидев, что не достаёт цели, ни на мгновение не колеблясь, вцепился обеими руками в основание вражеского штыка и, налегая на него всей силой души, постарался сократить расстояние и ввести врага в досягаемость меча. Штык одним рывком вышел у Шамиля из спины, но меч без промаха нашёл свою цель. Пока голова казака летела в одну сторону, а туловище — в другую, Шамиль последним усилием, недоступным человеческим силам, вырвал из груди штык, насаженный на конец длинного тяжёлого ружья, отбросил его и под ружейным огнём, сыпавшимся со всех сторон, пользуясь ночной темнотой, забрался в каменную расщелину и, ползком пробираясь из пещеры в пещеру, скрылся из виду.
Муэдзин гимринской мечети Мехмет Али, словно верная тень, следовал за полуживым телом Шамиля, которое скользило и исчезало во мраке страшной ночи, подобно призраку великана. Этот великий муэдзин маленькой мечети, словно ангел, посланный Богом, раскрыл свои крылья над будущим верховным имамом великой революции и Кавказа и, несмотря на его молодецкий стан выше двух метров и богатырское телосложение, из последних сил тащил его и не оставил в руках врага.
Шамиль носил на своей верующей груди безнадёжную штыковую рану, пробившую лёгкие и вышедшую через спину, как высший и славнейший орден. У этого живучего, как о сорока душах, дагестанского Льва, на теле которого были раны столь тяжёлые и разнообразные, что их хватило бы, чтобы разом уложить замертво сорок свирепых рыцарей, — словно всех этих ран было мало — были сломаны ещё рёбра и правая ключица. Муэдзин гимринской мечети, уложив его в укромном углу глухой, затерянной пещеры, снял знаменитую белую чалму Шамиля, которую тот обматывал вокруг папахи и спускал сзади до пояса, и прежде всего заткнул ею страшную рану на груди, из которой, как из жёлоба, непрерывно лилась кровь. Шамиль окончательно лишился чувств.
Селение Абдулазиза — знаменитого и несравненного хирурга Дагестана, бросавшего вызов смертному часу и возвращавшего назад путников в мир иной, — находилось в двух часах пути от этой пещеры. Гимринский муэдзин, пустившись тайными и короткими горными тропами, запыхавшись, добрался до этого селения и прямо вошёл к Абдулазизу.
Абдулазиз был отцом первой жены Шамиля, Патимат. Этот прославленный и чудодейственный хирург, только что закончивший ночной намаз и занятый молитвой на своём коврике, увидев, как гимринский муэдзин в великом волнении и весь в крови вошёл в дом, тотчас понял, что с Шамилем случилась беда, и вскочил с места: «Надеюсь, к добру, иншаллах?» Когда господин муэдзин в двух словах рассказал о случившемся, Абдулазиз приторочил к седлу своего коня целебные снадобья, которые до сих пор остаются таинственной загадкой для хирургической науки России и даже Европы, во весь опор помчался на помощь Шамилю и немедленно оказал ему первую помощь.
После трёх дней тайного лечения в лесах и в уголках пещер Шамиля перевезли в глухое горное селение Унцукуль, и здесь он целых двадцать пять дней пролежал без сознания, почти как мёртвый, и благодаря присущему одному Абдулазизу искусству и лечению за этот короткий срок вернулся к жизни и вступил в пору выздоровления.
