Все истории Кавказских войн, написанные англичанами, немцами, французами и самими русскими, с глубоким восхищением говорят о кавказском хирургическом искусстве, проявлявшем несравненное мастерство в лечении боевых ран, переломов и вывихов, и сообщают, что этим местным хирургам удавалось излечить раны многих тяжело раненных русских офицеров, на которых махнули рукой их собственные врачи и хирурги.

Известно, что эликсир жизни, который Абдулазиз — старейшина этих местных хирургов — добавлял в свои перевязочные пластыри и мази, приготовленные из смеси воска, дёгтя и сливочного масла, он извлекал из каких-то растущих в горах трав и корней; однако, поскольку их род, вид и формулу он до последнего вздоха хранил как священную тайну, суть этих спасительных средств так и осталась неизвестной всему хирургическому миру — и вражескому, и дружественному.

Ещё одним важным обстоятельством, не укладывавшимся в голове русского хирургического мира, было то, что эти местные хирурги, вырастающие в горах, словно сами собой растущие полевые цветы, никогда не колебались, берясь за самые опасные операции, и выполняли их с поразительным успехом и быстротой. А того, что при этих серьёзных операциях они не считали нужным пользоваться никаким иным ножом или инструментом, кроме собственного кинжала, иностранные хирурги никак не могли постичь умом.

Пусть горы благодарят Аллаха за то, что лечение смертельных ран и страшных переломов, покрывавших тело Шамиля, выпало на долю такого мастера, как Абдулазиз, — величайшего гения и тончайшего художника чудодейственного горского врачевания.

Этот великий и несравненный хирург Дагестана, проявив всё мастерство своего неповторимого искусства, сумел полностью вырвать Шамиля из когтей неминуемой смерти. Когда Шамиль пришёл в себя и открыл глаза, у изголовья он увидел свою опечаленную мать Бахо. Мать, целых двадцать пять дней днём и ночью не отходившая от сына и не смыкавшая глаз, увидев первый проблеск жизни в глазах Шамиля, распрямила согнувшуюся от горя спину, глаза её засияли, и она, шепча дрожащими губами молитвы, пала ниц. Шамиль, едва открыв глаза, словно пробудился от глубокого, полного сновидений сна. Он взглянул на мать и:

— Мама, не прошло ли время намаза? — спросил он.

Бедная женщина растерялась, не зная, что ответить. Чтобы сын не огорчался и не тревожился, она:

— Ничего, сынок, восполнишь потом, — нашлась с неопределённым ответом.

А между тем смертный сон Шамиля длился целых двадцать пять дней, и за время этого сна прошло сто двадцать пять намазов. Пока печальные сердца и скорбные горы готовились к празднику избавления оттого, что мать вновь обрела своего сына, а умма — своего будущего имама, совершенно неожиданная чёрная весть снова омрачила души и нагнала на всё вокруг смертную тоску.

Болезнь Шамиля вдруг резко обострилась, и сардар снова лишился чувств. Согласно поверью, распространённому среди дагестанцев, причиной этого состояния, длившегося месяцами и ежеминутно грозившего Шамилю смертью, называют следующее происшествие:

В первые дни выздоровления Шамиля его сестра Меседе вместе с драгоценностями, золотом, серебром и украшениями, которые ей удалось спасти и унести из Гимры, пришла в селение, где лечили имама, и вошла в его комнату. Если верить горцам, именно из-за этого болезнь Шамиля вернулась и всё больше усиливалась. Ведь, по их поверью, драгоценности и благородные металлы оказывают на раненых и больных очень дурное и смертоносное действие. Потому-то туда, где находились раненые и больные, такие украшения и богатства не вносили. Какова бы ни была причина, налицо была страшная правда: Шамиль вновь лежал на безнадёжном смертном одре. Первый герой и наставник Дагестана и Кавказского восстания, великий соратник по общему делу, которого Шамиль любил больше жизни, почитал и которым восхищался, — Гази-Мухаммад — в 1832 году пал шахидом в Гимрах, где родился и вырос, а Шамиль и на этот раз победил смерть, однако месяцами оставался прикован к постели. В Гимры, давшие великой революции родины и нации двух вождей и двух имамов и потерявшие всё, вражеский командующий генерал Клюки фон Клюгенау, в чьих жилах текла немецкая кровь и который был родом из Австрии, всё ещё входил в превратившееся в руины селение со страхом и с тысячей мер предосторожности.

Генерал, вздрогнувший перед величественным телом шахида, лежавшим навзничь перед двумя грудами камней и обращённым лицом к своему Аллаху, никак не мог поверить своим глазам.

Правая рука убитого будто намертво сжимала рукоять меча, превратившегося в сгусток крови, левой рукой он держался за бороду, а губы его, казалось, непрестанно и ласково улыбались. Генерал Клюки слепой и трусливой пулей случайно поразил Дагестан в самое сердце. Великим шахидом, перед которым он содрогался, был сам Гази-Мухаммад.

Бог не мог счесть смерть уделом этого несравненного старца побед, который с того дня, как помнил себя, годами гнал смерть перед собой. Чтобы опровергнуть непоколебимую веру всех горцев в это и поразить в самую совесть Дагестан, связавший всю свою судьбу с Гази — вождём и имамом, — царский командующий много дней выставлял это благословенное тело напоказ из селения в селение, а затем отправил его в Тарки — центр аварского ханства, именуемого Шамхалом, — и велел похоронить на склонах над урочищем Бурная. В Петербург нескончаемым потоком сыпались радостные донесения, и царь не помнил себя от радости.

Между тем Шамиль, о жизни и смерти которого не было никаких вестей, подобно грозному вулкану, что отдыхает и готовится к страшнейшему извержению, считал дни и доживал последние минуты своей болезни. За свободу гор пало много драгоценных жизней и даже священных голов. Но в душах всех царила общая вера:

Всё может пасть — и имам, и, быть может, даже небо может обрушиться. Но идея восстания и революции должна всегда оставаться на ногах.