Рассказывают, что знаменитые двести смертников, лежащие под страшными грудами Сурхаевой башни, с того дня и доныне живут там вечной жизнью: их одежды не истлели, оружие не заржавело, а прекрасные лица не увяли. Старые кавказские бабушки и молодые матери, проходя мимо развалин этой отвесной башни, показывают детям высокую вершину Сурхаевой башни, покоящуюся под снегами и облаками, шепчут на ухо своим малышам, словно молитву, о славном событии, случившемся здесь сто семь лет назад, и говорят, что под этими страшными развалинами спят сто турецких героев, которым не суждено умереть, держа пальцы на курках своего оружия. Должно быть, в эту печальную кавказскую мифологию поверили и христиане, ибо фанатичные путники, чей путь лежит в эти края, приближаясь к подножию Сурхая, снимают шляпы, берут их под мышку и в ужасе и изумлении крестятся. Тревожить несравненных героев войны, спящих в этом орлином гнезде, куда вот уже сто лет не ступала нога ни врага, ни друга, остерегалось всякое создание, кроме царя Николая I, и, как настойчиво утверждают, даже хищные птицы и звери за сто лет ни разу не осмелились и постыдились приблизиться к этому ложу святых. Молчание Сурхая парализовало безнадёжную оборону агонизирующего Ахульго. Командующий царской армией, поняв, что Ахульго, вздымавшееся и опадавшее, словно грудь тяжело раненного льва, потеряло последние силы и начало агонизировать, направил в крепость, в которую не смог проникнуть оружием, парламентёра с белым флагом, потребовав от Шамиля сдаться, и сообщил, что как почётному гостю царя ему будет возвращена сабля и будет позволено проживать там, где он пожелает.
В ответ на это предложение раньше доблестных мужчин зарычали львицы. Горы Ахульго тысячи раз, словно проникновенную музыку, повторили крик горстки кавказских женщин, которые, раздирая на себе грудь, воскликнули: «Да сгинет жалкое рабство, да здравствует славная и прекрасная смерть!»
Шамиль сделал офицеру следующее встречное предложение: — Предлагать плен людям, которые обнимают смерть, как возлюбленную, и жаждут мученичества, — пустое дело. Ступай к генералу Граббе и скажи: если ему дано хоть сколько-нибудь мужества, давайте заключим перемирие хотя бы на пятнадцать дней, чтобы немедленно вывести из крепости сотни беззащитных женщин и беспомощных детей, которых он месяцами делает мишенью для своих пушек, и похоронить тысячи мучеников, оставшихся непогребёнными. Условие же, выдвинутое генералом, было в тысячу раз хуже смерти и было бедствием, подобным предложению плена. Генерал Граббе согласится на это пятнадцатидневное перемирие. Но Шамиль в ответ должен будет отправить одного из своих сыновей в ставку генерала в качестве заложника. Бронзовое сердце Шамиля затрепетало перед этим страшным предложением, как поблёкший лист. С одной стороны — жизнь и спасение тысяч женщин и невинных детей, с другой — израненное сердце отца. Шамиль целыми днями горел в кошмарах и изнемогал от колебаний.
По спокойным губам Шамиля пробежала дрожь смерти, и едва слышным голосом
— Уведите Джамалуддина! — приказал он глухо. За приказом, отданным предводителем глухим голосом, последовал материнский вопль. Мать заложника Джавгарат, убаюкивавшая на руках своего двухлетнего малыша Мухаммеда Саида, бросила того, кто был у неё на руках, и с ревностью хищной птицы кинулась к своему двенадцатилетнему сыну Джамалуддину, которого вырывали из её рук и сердца и уводили. Как только заложник прибыл в ставку генерала Граббе, этот командир с грудью, увешанной золотым шитьём и орденами, которому верность слову была не к лицу, вместе с обещанием пятнадцатидневного перемирия беззастенчиво растоптал простейшие правила воинской чести и человечности и честное слово, данное от имени царя, и вновь обратил грешные жерла всего тяжёлого и лёгкого оружия своей армии на измождённую крепость, корчившуюся в несравненных сердечных муках. Шамиль ещё раз проверил на оселке вероломство своих врагов, которое знал по тысяче и одному горькому опыту, но на сей раз в очень горький, разорённый и безнадёжный день.
Мужественное Ахульго было обмануто, и Шамиль якобы попал в ловушку. Стон, окутавший крепость, изнемогшую от голода, жажды и усталости, свирепствовавших уже много дней, перед лицом этого положения, когда были потеряны все надежды и возможности, внезапно превратился в страшный рокот. Во всей крепости не осталось пороха даже на один выстрел. Шамиль обратился к путникам славной смерти, готовившимся испить шербет мученичества до последней капли: рокочущее Ахульго вдруг затаило голос и дыхание, ушло в свою скорлупу и смолкло. Защитники Ахульго молча наблюдали, как враг приближается, входит в воду у подножия крепости, карабкается на крепость и подступает к воротам.
Вдруг они сорвали с мест все камни, находившиеся наверху, и обрушили их на головы врага. Затем защитники крепости обнажили сабли. Произошла страшная резня. Потом многочисленный враг, оттеснив изнемогших защитников, ворвался в крепость. В крепости начался леденящий кровь светопреставленческий ужас. Женщины, чьи одежды изорвались в клочья в бою и которые за месяцы превратились в кожу да кости, швырнув последний обломок скалы в голову вражеского солдата, прижимали к груди своих младенцев из колыбелей и, чтобы не попасть в плен, словно белые ангелы, взмывали ввысь и, бросаясь с отвесных скал, погибали. У каждого во рту был кинжал, а в руке — украшенная, как невеста, сабля, из желобов которой не переставая сочилась кровь.
Крепость была плотно окружена со всех сторон, а внутри царила дикая резня. В какой-то момент глаза путников славной смерти, казалось, готовы были выскочить из орбит от изумления и ужаса. Зловещий слух тревожно пронёсся по всем четырём углам крепости: Шамиль пал мучеником!
От этой чёрной вести храбрые горы застонали из глубины своей груди, белые орлы последним взмахом крыльев встрепенулись ещё раз, и голос раненой женщины, словно скорбный азан, разнёсся по сравненным с землёй разрушенным башням: — Разве может смерть приблизиться к Шамилю, разве может умереть предводитель, заставлявший склонять головы царей?
Этот голос был последним криком Меседо, жемчужины и любимицы свободного Дагестана. Сестра Шамиля Меседо, образец героизма, словно указывая путь последним уцелевшим защитникам крепости, с отвращением вырвавшись из когтей плена, бросилась с самой высокой башни крепости в тёмную пустоту самой отвесной пропасти, запретив врагу даже взглянуть на свою могилу.
Вслед за Меседо многие белые орлицы, разбив своих детей о скалы, с вершины той же башни отдали себя в объятия почётной и счастливой смерти.
Вечером 28 августа 1839 года Ахульго, стиснув зубы, умолкло. Русские целыми днями искали тело Шамиля в крепости и вокруг неё. Его непременно должны были отыскать где-нибудь — живым или мёртвым. На страшном обрыве глухой и отвесной горы, к которой прислонялось Ахульго, часовые увидели тень. Тень, держась за верёвку, спущенную с вершины обрыва, соскользнула вниз. Это был белобородый дагестанский пастух со светлым ликом. Патрули, повсюду в оба глаза искавшие Шамиля, крепко схватили пастуха и привели к генералу. Увидев, что человек, доставленный с тысячей предосторожностей и с целой толпой солдат, не Шамиль, генерал вдруг нахмурился и гневно закричал: «Кто ты?» Пастух равнодушно ответил генералу: — Я пастух, — сказал он и, вытащив одну из газырниц, достал из неё бумагу и протянул её. — Это было послание шейха Шамиля. В своём письме Шамиль говорил так:
«Генерал! Сообщи своему царю, что в груди Кавказа есть ещё тысячи Ахульго и десятки тысяч Сурхаевых башен, поднявших головы к Богу, ждут тех, кто жаждет своей погибели.
Три раны, которые ваше оружие нанесло моему телу, я уже излечил лекарствами, приготовленными собственными руками из целебных дагестанских трав, и готов к войне. Четыре раны, которые вы нанесли моему сердцу, — за сына, за жену и за сестру, — не имеют никакого значения. Оставшихся детей и семью свою я уже заранее посвятил в жертву родине и Богу. Вам и вашему царю мы дадим всего вдоволь. Но свободы и чести родины — никогда... Если кровавого урока, полученного вами в Ахульго, недостаточно, выложите армии и сокровища вашего богатого царя и приходите снова. Пятнайте воинскую честь, лгите, отрекайтесь от своих обещаний, поджигайте наши леса, жгите наши посевы, испепеляйте наши фруктовые деревья и сады. Всё это не послужит ничему, кроме как разжиганию извечной любви Кавказа к свободе и независимости. Цари умрут. Подобно вашим Петрам и Екатеринам, уйдёт с неисполненными желаниями и Николай. Но Кавказ непременно будет спасён, станет свободным и счастливым. Да поможет Аллах тем, кто сражается за правду и родину». Вражеские часовые, находившиеся на том месте, откуда Шамиль чудом бежал и спасся, были преданы военному суду. На вопрос председателя военного трибунала: «Вы что, разинув рот, смотрели вслед Шамилю, когда он, карабкаясь по верёвке, бежал?» — многие из солдат дали следующий странный ответ: «Нет, мы не смотрели, ваше благородие». — «А что же вы, чёрт возьми, делали?» — «Мы крестились, командир. Потому что он был великаном».
