Никогда и никому мы не сдавались,

Свобода или смерть — вот наш выбор

Этот оскорблённый старик был дядей Хаджи-Мурата. Когда казначей Гамзата вышел из лавки, он с великой горечью обратился к своим племянникам Осману и Хаджи-Мурату:

— «Будьте прокляты такие мужчины, как вы! — вскричал он. — Гамзат убил двух ваших молочных братьев и их мать, а вы не осмелились взыскать за эту невинную кровь. А теперь, когда у вас на глазах оскорбили вашего старого дядю, у вас и волос не шелохнётся!» — горько упрекал он их.

По кавказским обычаям, знатные люди отдают своих сыновей на воспитание в храбрую и доблестную семью, чтобы те получили национальное и воинское воспитание, а когда дети вырастают и становятся совершенными юношами, они возвращаются к своим семьям. Средний сын убитого Гамзатом аварского хана, Умма, также был таким образом отдан на воспитание в одну аварскую семью и, по обычаю, стал молочным братом детям этой семьи — Осману и Хаджи-Мурату.

В силу этого братства, согласно строго царившему в Дагестане обычаю кровной мести, долг отомстить как за Баху-Бике, так и за её сыновей ложился на Османа и Хаджи-Мурата. Для этих братьев и для сторонников хана, выжидавших случая исполнить этот долг крови и чести, это происшествие подействовало как пуля, выпущенная в бочку с порохом, и разожгло смуту.

Находившиеся в лавке и подвергшиеся оскорблению со стороны казначея Гамзата горько переглянулись. Прежде чем решиться на крайне опасное и кровавое предприятие, каждый хотел понять, насколько крепки вера и мужество другого. На одной чаше весов лежал долг чести и мести, на другой — страшная смертельная опасность. Зубы были стиснуты, вокруг воцарилась глубокая мёртвая тишина. Сжимая рукояти кинжалов, все смотрели в землю и думали о чём-то страшном. Затянувшееся молчание этой маленькой группы заговорщиков, утративших дар речи и дыхание, замысливших поразить революцию в самую голову и задумавших опаснейшее дело, нарушил орлёнок. Этот только что оперившийся птенец хищной птицы без всякого «бисмиллях» повторял имя, которое все боялись произнести, даже сорок раз сказав «бисмиллях», и дерзко бросал вызов грозному диктатору, перед мечом которого трепетали самые непокорные головы. «Считайте, что Гамзата я уже убил!» — вскричал он.

Это был знаменитый Хаджи-Мурат, чья слава облетит весь мир и который доведёт искусство масштабной партизанской войны, называемой герильей, до такого совершенства, что изумятся благороднейшие и храбрейшие рыцари мира.

Первую команду отдал самый младший из оскорблённого и жаждущего крови отряда мести. Дерзкие слова Хаджи-Мурата хлестнули, как сводящий с ума кнут, по совести тех, кто утратил дар речи и мужество; руки разом легли на рукояти мечей, и великие слова маленького Хаджи-Мурата, как священная клятва, повторились всеми сомкнутыми устами: «Мы убьём Гамзата».

Приготовления были безупречны. Замысел был страшен. Как сказал сам Гамзат, даже если бы в тот день руку ангела смерти удержали, мечи Хаджи-Мурата и Османа не отступились бы от своего дела, и имам так или иначе должен был умереть.

Приближалось время пятничного намаза. Пока скорбный призыв салы оглашал Хунзах, наибы Гамзата с последним усилием и тревогой вошли к имаму и ещё раз напомнили о надвигающейся опасности. Гамзат, веривший в смертный час так же, как в Аллаха, и полностью предавший себя в руки судьбы, дивился тревоге этих людей и никак не мог совместить со своей верой и доблестью принятие хотя бы малейшей меры предосторожности. Видя тревогу друзей, он, чтобы успокоить их, объявил, что может позволить им принять лишь одну небольшую меру, и сказал: «Раз уж вы настаиваете, тогда отдайте приказ: пусть все входят в мечеть без бурок, без „ямчи“, и так совершают свой намаз».

Этот приказ тотчас разнесли повсюду, и народ, сбросив бурки с плеч, потоком двинулся к мечети. Гамзат-бек пришёл в мечеть в окружении десяти своих наибов и телохранителей. Это была мечеть с низким потолком, полутёмная. С великим смирением ответив на приветствия сидевших в задних рядах общины, он направился к михрабу. Подходя к месту имама, чтобы встать на молитву, он увидел рядом с собой нескольких человек, стоявших на коленях и боязливо поглядывавших на него. Все они в нарушение отданного приказа пришли в мечеть в бурках. Грозный вождь, никогда не прощавший и не оставлявший безнаказанным малейшего пренебрежения своими приказами, двинулся на этих людей: «Разве вы не слышали данного вам приказа? Ведь было сказано не приходить на намаз в бурках — почему вы не послушались?» Не успел он договорить, как брат Хаджи-Мурата Осман вскочил с места и с подлым и лицемерным видом обратился к товарищам: «Наш благословенный имам соблаговолил подойти к нам вплотную, чтобы совершить намаз, а вам всё не стыдно сидеть на своих местах?» — и стал горько их упрекать.

Пока Осман этими словами отвлекал Гамзат-бека, все его товарищи разом поднялись на ноги, будто бы выказывая имаму почтение и уважение. Именно в этот момент Осман, подползший, как змея, к самым ногам имама, внезапно выхватил пистолет и разрядил его в грудь Гамзат-беку, а следом все змеи предательства, свернувшиеся там же кольцами, набросились на невинного имама. Тело Гамзата, изрешечённое множеством пуль и ударов мечей, тут же безжизненно рухнуло на ковры.

Хотя Осман, выпустивший первую пулю предательства, был сражён мечом замертво у ног Гамзата, Хаджи-Мурат с товарищами, сея ужас, ворвались в гущу молящихся, а дремавшие снаружи прежние сторонники хана, ободрившись этим, перебили всех до одного мюридов и верных телохранителей имама.

Эта сеть предательства и мести, поразившая национальную революцию в голову, хотя и пролила самую чистую и героическую кровь, никак не могла насытиться кровью и стремилась с корнем извести революцию. В это время бдительный и предусмотрительный человек, своевременно предупредивший Гамзат-бека об этом заговоре, спасся от резни и сумел укрыться в башне. Но так как всё население аула примкнуло к мятежникам, его убежище тотчас выдали, и в башне, где он скрывался, его облили керосином и сожгли заживо.