Пока в Хунзахе разыгрывалось это кровавое событие, Шейх Шамиль находился в других краях, занятый одной из тысячи и одной своей битвы с русскими. И, несомненно, эти предатели, кто знает с каких пор замышлявшие это великое преступление, для достижения своей цели выжидали именно такое время, когда Шамиля не будет в Хунзахе. Шамиль, как только узнал о случившемся, со всеми силами молнией двинулся на Хунзах и, потопив смуту в крови и выведя революцию из опасности, поспешил в аул Гоцатль, спас хранившуюся там казну имама и разогнал мятежников, как выводок куропаток. Хаджи-Мурат в награду за это предательство снискал великое одобрение царя и генералов и в Тифлисе, удостоившись блестящего приёма, был ослеплён чинами, орденами и щедрыми деньгами. Славная национальная революция, поднятая ради свободы и независимости Кавказа, с мученической гибелью Гамзата вновь потеряла своего почтенного имама и героического вождя. Но на сей раз великая национальная революция, переживавшая родовые муки самых блистательных побед, постигала свою великую тайну и обретала счастье под водительством и имаматом Шамиля — великого и несравненного льва победы и газавата, которого она с тоской ждала долгие годы.

Когда невинное тело Гамзата опускали в землю, славное знамя борьбы Шамиля, которому предстояло целую четверть века нестись от победы к победе, уже простёрло свою благовестную тень над всеми туманными и скорбными горами Кавказа. Шамиль в полной мере сознавал великое бремя и страшную тяжесть ожидавших его чести и ответственности и очень хорошо знал, сколь трудно будет довести до победы эту несоразмерную войну за независимость, непосильную для человеческих сил. Весь Дагестан и вся Чечня единодушием уммы признавали Шамиля достойным осиротевшего со смертью Гамзата имамского престола и места верховного вождя, а великие наибы, нёсшие на плечах страшные раны и память сорока славных битв за родину, вместе со своими голосами посвящали ему свои полные верности и веры сердца, головы и жизни.

Протягивая свою могучую руку к судьбе Кавказа, Шамиль казался очень осторожным и колеблющимся. Чем настойчивее Совет наибов предлагал ему имамат, тем упорнее он рекомендовал на этот высокий и ответственный пост одного из героических наибов и говорил, что предпочитает остаться на втором плане как самоотверженный сын народа. Перед этой благородной скромностью Шамиля народ терял терпение, а наибы упорствовали всё больше и больше.

Страшное событие, которому суждено было навеки разбить горьким разочарованием сладкий сон русского царя Николая I, утопавшего в божественных грёзах о Кавказе, было на кончике губ Шамиля. Стоило ему сказать «да» — и судьба гор переменится, злая доля горцев будет побеждена, царское шампанское обратится в яд, а Кавказ станет для армий вторжения могилой, которую не наполнить, хороня в ней целых двадцать пять лет. Прежде чем взять в руки поводья судьбы, Шамиль, чтобы предупредить горцев, насколько тяжёлой, долгой и многострадальной будет предстоящая борьба, выдвинул одно-единственное условие: «Я принимаю имамат. Но только при одном условии», — сказал он. Народ был согласен не то что на условие — на смерть. Все в один голос закричали: «Принимаем!» Шамиль, прибегнув к своему красноречию — острому, как его меч, нежному, как его взгляд, и горячему, как его вера, — объявил, «что эта новая борьба против царских армий не будет похожа на прежние войны; это будут не племенные стычки и не набеги, а, сформировав огромные войска, подобные богатым и хорошо снаряжённым армиям царя, и подготовившись по всем требованиям военной науки, они будут сражаться до окончательной победы».

Разве стаи орлов, считавших войну искусством, а смерть — забавой, убоялись бы условий и угроз? Воинственный пыл слушавших Шамиля всё разгорался, и они, словно рыча:

— «Принимаем, принимаем! Что бы ты ни сказал, чего бы ни пожелал — принимаем!» — кричали они. — «Пусть хоть могила отца встанет перед нами, пусть последняя наша свобода останется заложницей в руках неверных — всё равно мы не отстанем от тебя», — клялись они самыми доблестными словами. Наконец Шамиль объявил то важное и единственное условие: «Я буду действовать чрезвычайно сурово. Обещаете ли вы, что вынесете это и никогда не станете жаловаться?» Совет наибов вздохнул с облегчением и, увидев, что выдвинутое Шамилем условие не таково, чтобы любой горец не принял его всей душой, возблагодарил Аллаха.

Как раз в это время, по весьма странному совпадению, один из стражей в волнении вошёл в собрание и сообщил об обыденной ссоре из-за пастбищ, издавна тянувшейся между аулами. Стада одного аула нарушили границы соседнего аула и силой зашли на соседнее пастбище.

Этот обыденный случай в глазах наставника был весьма важным делом права и справедливости. Шамиль, чтобы и показать высокое место справедливости в своих действиях, и дать первый пример «суровости», о которой предупредил заранее, тотчас отдал в отношении стада-нарушителя и его хозяев такой приказ: «Рубите!» Острейший меч правосудия немедленно снёс неправые головы, и Шамиль, наточив свой меч имама и вождя на этом малом случае несправедливости, занёс его над затылками величайших несправедливцев и над венценосными головами самых грешных и надменных созданий и начал записывать свою великую и величественную «Шахнаме», которой восхитился весь мир.