Царь Николай I, который годами с великой страстью и вниманием следил за кавказскими событиями и составил себе основательное представление о главных лицах и обычаях этого края свободы и газавата, превознося Воронцова до небес, не удержался от того, чтобы написать на полях письма следующие в высшей степени примечательные строки и обратить на них внимание главнокомандующего. Вот эта знаменитая и историческая приписка царя Николая I:

«Слава Богу. Мы можем встретить это как доброе начало. Однако рядом со всем нашим удовлетворением мы никогда не должны упускать из виду одно обстоятельство, которое велит нам быть весьма осторожными и предусмотрительными. Напоминаю, что Хаджи-Мурат и прежде переходил к нам, а потом, нарушив слово, подал руку Шамилю. Человек, однажды совершивший измену, весьма вероятно, изменит снова. Указав на все эти возможные последствия, сообщаю о своём согласии с вашим желанием, чтобы Хаджи-Мурат оставался в вашей ставке, под вашим началом и надзором. Нужно ли особо повторять, что всю вытекающую отсюда ответственность я возлагаю на тебя?»

Воронцов — полководец, взявший на себя всю ответственность и имевший за плечами широкую славу, — был очень доволен тем, что царь, несмотря на все свои завуалированные угрозы, позволил Хаджи-Мурату остаться на Кавказе. Ибо главнокомандующий ни на йоту не сомневался в том, что Хаджи-Мурат восстал против Шамиля и перешёл к ним, и был убеждён, что это грозное существо в один прекрасный день сможет ударить Шамилю в спину. Именно такое убеждение Хаджи-Мурат и стремился внушить.

В Тифлисе Хаджи-Мурату было отведено весьма роскошное отдельное здание поблизости от управления главнокомандующего; в этом здании он вёл жизнь, способную соперничать с жизнью князей, а люди его свиты — двенадцать человек, перешедших вместе с ним к русским, — сохранили всё своё оружие и боеприпасы и пользовались обхождением, как блестящие офицеры русской гвардии.

Хаджи-Мурат, столь успешно осуществив это весьма дерзкое предприятие, немедленно принялся за дело: утверждая, будто Шамиль заточил всю его семью в качестве заложников в дагестанском ауле Цельмес и начал подвергать их жесточайшим пыткам, он хотел как можно скорее выступить и силой меча вырвать детей и домочадцев из рук имама. Более того, желая окончательно убедить русских в правдивости этой тревоги и в своей искренности, Хаджи-Мурат на блестящих пирах, устраиваемых в его честь в Тифлисе, и на ослепительных балах с участием избраннейших русских и грузинских красавиц не раскрывал рта и, казалось, день ото дня терял бодрость и здоровье.

Русский главнокомандующий, пришедший к убеждению, что эти состояния Хаджи-Мурата проистекают от серьёзного душевного и телесного расстройства, счёл уместным, чтобы спасти и вылечить его, увезти его из Тифлиса и отправить для перемены климата в Дагестан, где тот родился и вырос, и в строжайшей тайне и под надёжнейшей охраной препроводил его в Грозную — самую сильно укреплённую русскую крепость между Дагестаном и Чечнёй. Там Хаджи-Мурат должен был и пройти основательное лечение и перемену климата, и при первой же возможности внезапно ворваться в Дагестан, напасть на Шамиля и тем временем освободить свою семью и привезти её в зону русской оккупации. Чтобы извлечь из Хаджи-Мурата в Грозной как можно больше пользы, командующий Воронцов назначил в помощь этому орлу с опущенными крыльями одного из самых знаменитых русских военачальников на Кавказе — генерала Аргутинского-Долгорукова.

Отправка в крепость Грозную генерала Аргутинского — старого волка кавказских войн и опытного военачальника — для сотрудничества с Хаджи-Муратом против Шамиля крайне испортила Хаджи-Мурату настроение. Здесь двум канатоходцам предстояло пытаться плясать на одном канате. Хаджи-Мурат, проведший жизнь в седле, написал главнокомандующему князю Воронцову письмо с просьбой разрешить ему хотя бы несколько часов в день совершать конные прогулки, и князь, немедленно приняв эту просьбу, сообщил соответствующим русским властям, что находит возможным разрешить ему прогулки при условии не слишком удаляться от крепости.

Получив это разрешение, Хаджи-Мурат каждый вечер в определённый час приказывал готовить лошадей и, взяв с собой людей своей свиты, грозной кавалькадой скакал в окрестностях крепости, и они упражнялись в стрельбе. Русское главное командование, не останавливавшееся ни перед какими жертвами, чтобы обеспечить Хаджи-Мурату полный покой и исполнить все его желания, из страха оказаться в большом конфузе и под тяжкой ответственностью перед царём Николаем исподволь не упускало ни одной меры предосторожности и не забывало приставлять на этих конных прогулках к Хаджи-Мурату и его людям охрану в соотношении двое на одного.

Все замыслы Хаджи-Мурата постепенно теряли возможность осуществления, а грандиозный проект по подготовке превосходных сил для похода и мести против Шамиля, который он, казалось, уже почти заставил русских принять, был буквально парализован бесконечной и бесплодной перепиской между царём и князем Воронцовым. Хаджи-Мурат, не замедливший понять, что положение становится всё хуже, и увидев, что нет больше смысла терпеть пустую и тягостную жизнь почётного пленника в русской ставке и ждать, принял одно из своих особых и весьма грозных решений и задумал любой ценой бежать из этого вражеского логова и вернуться на родину. Хищный орёл, решивший ещё раз сломать железную клетку, которую в 1840 году он с дерзостью и героизмом разломал и из которой сумел бежать, желая облегчить это немыслимое предприятие, решил приучить русскую охрану к тому, чтобы немного удаляться от крепости, и постепенно всё больше удлинял свои конные прогулки.

Когда наконец настал день исполнения грозного решения, знаменитых молний, вспыхивавших и гаснувших в глазах Хаджи-Мурата, было достаточно, чтобы возвестить его заслуженным и героическим товарищам о близящейся страшной буре. Эти хищные боевые орлы, каждый из которых нёс на плечах тысячу и одно славное воспоминание, не говоря ни слова, вскочили на коней и выстроились за Хаджи-Муратом в одну колонну, по два шага друг за другом. Справа и слева от аварских всадников — а вместе с Хаджи-Муратом их было двенадцать — стремя в стремя с ними ехало по казаку-охраннику. В этот день они удалились от крепости гораздо дальше обычного. Взоры всех аварцев были со всем вниманием прикованы к Хаджи-Мурату. Эти жаждущие битвы воинственные существа, пружинившие в сёдлах с яростным и нервным нетерпением, ещё некоторое время продвигались так, наготове, а затем, увидев, что Хаджи-Мурат, словно грозный дремавший вулкан, начал извергать огонь, согласовали свои действия с ним.