Хаджи-Мурат, сидя на коне, всё время размышлял и продолжал путь в задумчивом и спокойном состоянии. Этот спокойный орёл с быстротой молнии выхватил шашку — и в тот же миг бездыханными повалил наземь сначала казака справа от себя, а за ним и того, что был слева.

Если бы в этот важный момент Хаджи-Мурат хоть на мгновение обернулся и увидел, что происходит с ехавшими позади товарищами, он, несомненно, увидел бы, что каждый из них превратился в Хаджи-Мурата, и грудь его вздымалась бы от гордости. Ибо такого стремительного и слаженного взмаха шашек русская армия ни разу в жизни не видела. Двенадцать горцев в мгновение ока отправили в преисподнюю двадцать три из двадцати четырёх вооружённых до зубов казаков и, словно на крыльях, погнали коней к свободной и священной земле родины. Этот великолепный смертельный удар был нанесён со всей силой и быстротой, точно вовремя и точно в цель. К сожалению, по проклятой случайности единственный казак-охранник, каким-то образом сумевший спастись от шашки ехавшего последним аварского всадника, бежал, едва не загнав коня, прямиком добрался до крепости и сообщил о том, что случилось с отрядом.

Капитан Бушкеев, которому были поручены охрана и обслуживание Хаджи-Мурата, узнав об этом страшном происшествии, был словно громом поражён и не знал, что делать. Пускаться в погоню за Хаджи-Муратом было уже поздно: стая орлов, знавшая эти горы и леса вдоль и поперёк и неуловимая, уже кратчайшими путями достигла своей цели. В то время как генерал Воронцов тревожился из-за побега Хаджи-Мурата, вдали от Грозной совершенно неожиданное новое событие спасало пошатнувшиеся славу и положение этого злополучного главнокомандующего.

Событие это было таково: когда Хаджи-Мурат с товарищами, покончив с охраной, во весь опор погнали коней, Хаджи-Мурат, знавший, что все теснины на горной дороге надёжно охраняются русскими частями, избрал путь по равнине. Этим же путём Хаджи-Мурат следовал и в 1850 году, возвращаясь с победой и грузом добычи из своего знаменитого нападения на Бабаратминскую.

Хаджи-Мурат не ошибся в расчёте и, избрав путь по равнине, выбрал для себя самый безопасный и бесконтрольный путь бегства. Этот несравненный мастер партизанской войны, умевший извлекать наибольшую пользу из малейших возможностей и много раз врезавшийся в гущу русских армий и выходивший оттуда без единой царапины, и этой возможностью воспользовался в полной мере и, нигде не останавливаясь на отдых, приблизился к границе между зоной русской оккупации и влияния и свободными землями, где правил Шамиль. Хаджи-Мурат и его люди были вынуждены углубиться в рисовые поля, тянувшиеся как раз поперёк их пути.

Рисовые поля уже несколько недель целиком стояли под водой. Земля превратилась в вязкое, как клей, болото. Чем сильнее лошади пытались вырваться из этой трясины, тем глубже в неё погружались, и грязь доходила им до горла. Пока двенадцать ставших легендой героических всадников из последних сил бились в этой страшной грязи, командир русского гарнизона в Нухе полковник Корганов во главе сильного отборного отряда казачьей кавалерии давно уже выступил и напал на след Хаджи-Мурата. Казачьи всадники, словно стаи голодных волков, набросились на этих двенадцать героев в самую безнадёжную и бедственную минуту Хаджи-Мурата.

Хаджи-Мурат и его люди, поняв, что окружены и надежды на спасение нет, собрали своих коней вместе, перерезали им жилы и, уложив друг на друга, сделали себе прикрытие. И на этой груде конских тел, как в маленькой крепости, перешли к обороне. Эти герои аварского племени великого народа Турана, расходовавшие патроны с величайшей бережливостью и приберегавшие последние выстрелы до последней минуты, ждали наготове, глядя врагу в глаза и даже не дыша, пока волна атаки не подошла к самым их ногам. Двенадцать воинов смерти превратились в двенадцать ангелов смерти. Положив сотни казаков, двенадцать храбрецов были изрублены в куски казачьими штыками и пали шахидами. Когда тело Хаджи-Мурата доставили в Нуху, тамошний крупный русский гарнизон ликовал, как на свадьбе.

Начальник нухинского гарнизона полковник Корганов, считавший себя первым героем этого события, чтобы доказать его достоверность, не замедлил с большой помпой и шумом отвезти великолепную голову Хаджи-Мурата в Тифлис и лично преподнести её главнокомандующему. Князь Воронцов, сам на страшном опыте убедившийся, что это не какая-нибудь обычная человеческая голова, отправил эту необыкновенную голову в тогдашнюю русскую столицу Санкт-Петербург (Ленинград) и тем самым и удовлетворил любопытство царя Николая I, и преподнёс величайшему хирургу того времени Пирогову совершенно новый предмет для изучения.

Английские и немецкие историки, обращавшиеся к этому событию, весьма справедливо писали следующее.

«Если средоточие храбрости и героизма, как все верят, — сердце, то вернее было бы послать в Петербург не голову Хаджи-Мурата, носившего в груди грознейшее львиное сердце, а это великолепное человеческое сердце», — говорят они. Великий русский писатель Толстой, находившийся молодым артиллерийским подпоручиком в крепости Грозной, куда русское главное командование отправило Хаджи-Мурата из Тифлиса, посвятил этому герою один из самых ценных своих романов о Кавказе и дал этому прекрасному произведению название «Хаджи-Мурат». Между тем становится ясно, что шейх Шамиль, втайне от всех ожидавший Хаджи-Мурата, в тревоге спрашивал близких к нему наибов из своего окружения: «Где же задержался Хаджи-Мурат?»

Мы верим, что Хаджи-Мурат перешёл к русским в результате военной хитрости, задуманной Шамилем, и исключительно по указанию имама. Все русские и иностранные истории убеждены в совершенно обратном. Оставив этот неразвязанный узел, всё ещё хранящий свою тайну, там, где он есть, мы завершаем тему Хаджи-Мурата.

Как сказал главнокомандующий Кавказскими армиями и кавказский наместник князь Воронцов, Хаджи-Мурат 24 апреля 1852 года: «Как жил, так и умер — со славой и честью, дойдя до крайнего предела мужества и дерзости. Его безграничное честолюбие и несравненная храбрость были равны друг другу, и обе были беспредельны.