Это ханское семейство, на которое русские полагались как на большую силу и союзника и которое использовали как заслон против кавказской национальной борьбы, через некоторое время было отпущено за крупный выкуп. В этом кровавом деле Хаджи-Мурат и его товарищи, яростно преследуемые весьма сильными и быстрыми русскими кавалерийскими частями, менее чем за тридцать часов проделали путь в сто пятьдесят километров и, несмотря на стремительную погоню со всех сторон, вернулись в свою ставку, не понеся никаких потерь. Была истина, признаваемая и русской армией, и всем населением Дагестана и Черкесии: мужеству и отваге Хаджи-Мурата не было предела. Хаджи-Мурат не только заставлял трепетать совесть грешников, поступавших на службу к русским и протягивавших руку врагу, но и наводил ужас на саму русскую армию. Известно даже, что когда около двадцати горцев устроили засаду на отряд из 1500 местных солдат, шедший на задание под командованием русских генералов и офицеров, и напали на него над этой крепостью с криком: «Хаджи-Мурат, Хаджи-Мурат!», весь огромный отряд охватила страшная паника. Несмотря на упорство русских и иностранных историй, пытавшихся представить Хаджи-Мурата — одного из самых верных и выдающихся наибов Шамиля, всегда доказывавшего, что по одному знаку пальца имама он не побоится броситься в огонь и на смерть, — соперником и врагом вождя и имама, документами установлено, что истина была иной.
Хаджи-Мурат, всю жизнь во весь опор бросавшийся туда и на такие силы, куда не достигают человеческие силы и мужество, и всегда выходивший с честью, несмотря на все собранные в себе выдающиеся воинские качества, никогда не проявлял, подобно Шамилю, способности командовать крупными соединениями и так и не пошёл дальше того, чтобы быть чудом партизанской войны, с несравненным успехом командовавшим большими отрядами, не превышавшими пятисот человек, и служившим великолепным оружием в руках Шамиля. При всём этом иностранные историки, не сумевшие как следует понять не терпевшую соперничества мощь и славу имама, его поистине пророческое влияние и власть над народом, до крайности зашли в своих софизмах и докатились до сказочничества, написав, будто Шамиль встревожился из-за славы и могущества Хаджи-Мурата и прибег к ряду мер, чтобы избавиться от этого человека.
Несомненно, что имам, который был готов доверить лишь орлиным когтям Хаджи-Мурата трудное и опасное задание, посильное далеко не каждому храбрецу, — обмануть русские политические власти и военные инстанции превосходной военной хитростью, задуманной, вне всякого сомнения, самим Шамилем, добыть скорострельное и современное русское оружие, столь же важное и жизненно необходимое для кавказской национальной борьбы, как хлеб и вода, и доставить его имаму, — принял свою особую великую меру предосторожности, чтобы не возбудить у русских ни малейшего подозрения. На одном собрании, которое, как нетрудно догадаться, было одним из первых плодов этой меры, мы видим, что Хаджи-Мурат был заочно приговорён к смерти.
Это верховное судилище военачальников было созвано в местности Автуры в Чечне при участии великих наибов Шамиля. Истиной, вошедшей даже в народные песни и сказания, является то, что Шамиль, немедленно утвердивший это страшное решение относительно Хаджи-Мурата и через лазутчиков доведший эту весть до русских, когда незадолго до этого события пришёл к наибам, вынесшим такой смертный приговор Хаджи-Мурату, в тот день не счёл нужным пожать руки этим достойным и заслуженным наибам, которым прежде выказывал великое благоволение и признание. Более того, когда некоторые из этих наибов подошли к Шамилю, чтобы поцеловать или пожать ему руку, имам, против всякого своего обыкновения, протянул им левую руку и поверг их всех в глубокое изумление и скорбь. Когда они спросили Шамиля о причине этого, он ответил скорбным голосом:
— Потому что вы отрубили мне правую руку! — и тем выразил своё недовольство смертным приговором, вынесенным Хаджи-Мурату.
У Хаджи-Мурата были ожесточённые соперники среди наибов, а кроме того, многие лица и племена, которые из-за его кровавых и суровых действий склонились к русским или проявили неповиновение законам Шамиля, пользовались любым случаем, чтобы исподволь продолжать жалобы и козни с целью уронить этого героя в глазах имама. Несмотря на это, Шамиль никогда не придавал значения подстрекательствам против Хаджи-Мурата, присутствие которого он считал необходимым среди первейших героев великого дела родины. Да и как можно допустить, чтобы такой мастер войны и восстания, как Шамиль, чей грозный меч и поразительная тактика, равно как разведка и военные хитрости, всегда доказывали своё превосходство даже над штабами русских армий, упустил Хаджи-Мурата из своих рук? Если бы у имама действительно был умысел против Хаджи-Мурата, он мог бы, не вызвав ни малейшего подозрения, заманить в свои страшные сети этого орла, всегда готового к его приказам и находившегося у него под рукой.
Теперь последуем за Хаджи-Муратом, который, заявив, что Шамиль заочно приговорил его к смерти, отправился в штаб русской армии в Темир-Хан-Шуре и сдался.
Хаджи-Мурат, вступивший теперь в качестве беглеца и с небольшой свитой из восьми-десяти человек в этот важный тридцатитысячный русский военный центр, который всего годом ранее он с пятьюстами всадниками захватил врасплох и разграбил и откуда ушёл в полном смятении врага, не получив ни царапины, направился прямо к коменданту города и заявил, что Шамиль приговорил его к смерти, что он бежал и спасся и что ищет покровительства русского императора.
Комендант, полковник Воронцов, был молодым полковником. Молодой Воронцов, ещё в юные годы дослужившийся до полковника и известный в глазах русского царя и русской армии как один из самых благородных и храбрых русских офицеров на Кавказе, услышав имя Хаджи-Мурата, затрепетал до мозга костей. Перед глазами Воронцова, увидевшего, что этот легендарный герой, чьё имя вошло в русские боевые сказания и чья отвага вдохновляла русских романистов, стоит перед ним тихо и смирно, словно кроткое и ручное существо, внезапно открылся горизонт блестящего будущего и славы. Честь принять Хаджи-Мурата и представить его русскому царю сама пришла к его ногам.
Молодой и учтивый комендант Темир-Хан-Шуры принял Хаджи-Мурата с почтением и уважением, достойными героев, усадил его в свои сани рядом с собой и с большой скоростью отправился в Тифлис.
Тифлис, где находились главное командование всеми русскими армиями на Кавказе и Кавказское наместничество, утопал в радости по случаю этого успеха, словно на свадьбе или празднике. Главнокомандующий немедленно сообщил царю Николаю I об этом событии, которое было куда более важной вестью о победе, чем взятие нескольких укреплённых крепостей на Кавказе, и особо просил императора оставить Хаджи-Мурата на Кавказе, под его собственным началом и надзором, чтобы его можно было использовать в руках русской армии как острый меч против Шамиля.
Русский царь, посвятивший всю жизнь завоеванию всего Кавказа, но не сумевший тронуть и волоса на голове Шамиля, устранение которого было необходимо для того, чтобы эта сладкая мечта стала явью, по поводу этого события, равнозначного тому, что у дагестанского льва сломана правая рука, дал князю Воронцову весьма взволнованный и полный признания ответ, превознёс главнокомандующего до небес и осыпал его поздравлениями.
