ВСТРЕЧА ЭНВЕР-ПАШИ С МУСТАФОЙ КЕМАЛЕМ

Между прибывшим после Сарыкамышской катастрофы из Софии, чтобы вступить в армию и получить назначение, М. Кемалем и Энвер-пашой состоялся следующий разговор:

«Немного погодя мы оказались лицом к лицу с Энвер-пашой. Энвер-паша выглядел ослабевшим, побледневшим. Разговор начал я:

* Вы немного устали.

* Нет, не так уж.

* Что случилось?

* Сразились. Вот и всё...

* Каково теперь положение?

* Очень хорошее!..

Я не хотел ещё больше огорчать Энвера. Перевёл разговор на своё дело:

* Благодарю вас. Вы изволили назначить меня командиром дивизии под номером 19. Где находится эта дивизия? В подчинении какого корпуса и какой армии она состоит?

* А, по этому вопросу, возможно, вы получите более точные сведения, если обратитесь в Генеральный штаб.

* Хорошо, в таком случае не стану вас больше беспокоить. Обращусь в Генеральный штаб...»

САРЫКАМЫШСКОЕ ЗАВЕЩАНИЕ ЭНВЕР-ПАШИ

Энвер-паша оставил при Сарыкамыше завещание, озаглавленное «Правительству». Завещание гласило:

Правительству

«Мой план состоял в том, чтобы, зайдя в тыл русским с двумя корпусами, почти вдвое превосходящими их, вынудить их к отступлению и тем самым, встретив противника, преследуемого XI корпусом и Кавалерийской дивизией, полностью его уничтожить. Я жду IX и X корпуса и Кавалерийскую дивизию. Если они подойдут и успеют, я разобью противника. Но если до их прихода противник атакует наши ослабленные части и атака увенчается успехом, тогда армия, можно сказать, погибла.

До сих пор солдаты и офицеры сражались безупречно. Они выполнили каждый манёвр. Если и Аллах поможет, успех несомненен. Если же я не добьюсь успеха, я умру вместе со своим последним солдатом. В таком случае моё завещание: я полагаю, что исполнил свой долг, и с этим умираю. Да здравствуют моя вера, мой народ, моя родина, мой падишах.

Если вы пожелаете помочь тем, кто останется после меня, то содержание моей супруги, её высочества Султан-эфенди, недостаточно. Прошу, чтобы для её благополучной жизни к её содержанию было прибавлено хотя бы моё содержание главнокомандующего, чтобы было обеспечено благополучие моих родителей и чтобы ради моего удостоения милости Всевышнего было совершено несколько благих дел; молюсь о возвышении моей веры и моего народа, ради возвышения которых я не питал иной цели, кроме как трудиться, и шлю привет всем, кто меня знал».

ПИСЬМО ЭНВЕР-ПАШИ МУСТАФЕ КЕМАЛЮ

«Его превосходительству Председателю Великого национального собрания Анатолии Мустафе Кемаль-паше: 16 июля 1921 года, Москва»

Уважаемый мой паша!

Когда Юсуф Кемаль-бей и Рыза Нур-бей находились в Москве, я по возвращении из Берлина сообщил как им, так и брату нашему Али Фуад-паше о нашей деятельности за границей, а также, как разъяснил в письме, которое я вам написал, и в отправленных уставе и программе, о необходимости того, чтобы характер нашей деятельности за границей опирался на партию внутри страны.

Тем временем по результатам осмотра как русскими, так и нашими врачами выяснилось, что у Халиль-паши начался туберкулёз, и все сочли целесообразным, чтобы он поехал на родину и жил в месте с умеренным климатом; по этой причине он и отправился в путь. Когда после его отъезда из пришедшего письма стало известно, что его семья прибыла в Трабзон, чтобы ехать в Ташкент, а сам он, впрочем, вызван туда, и когда Фуад-паша однажды вечером в Афганском посольстве рассказал, что велел Халиль-паше ждать разрешения из Анатолии, я почувствовал, что оказался перед странным положением, которого не мог понять.

Между тем, несмотря на телеграмму, которую я вам направил, на нас нападают, говоря, что в Европе начался манёвр «Единения и прогресса». На том основании, что мы отсюда, а затем и вы вступили в сношения с большевиками, настаивали на его выезде из страны... Он и выехал после того, как прибыла его семья. Затем, прибыв сюда, я понял, что вслед за этим был арестован и выслан Кючюк Талаат-бей. Узнал я и о том, что мой брат Нури-бей заключён в крепость в Эрзуруме. При том что я обо всём сообщал вам открыто, я не считаю правильным, что мои родственники и соратники подвергаются такому обращению. Поэтому я счёл уместным ещё раз разъяснить вам положение следующим образом.

1- Вы знаете, что, покидая страну, я, по решению общего собрания, выехал, чтобы отправиться к силам, оставление которых на Кавказе я обеспечил через кабинет Иззет-паши, а прочие соратники — чтобы, находясь за границей, работать на политическом поприще и отчасти ослабить нападки наших врагов на соратников внутри страны.

2- Я, оставаясь в Крыму, пытался перебраться на Кавказ. Несмотря на многие опасности, мне это не удалось. Затем по желанию покойного Талаат-паши я отправился в Берлин, чтобы встретиться с находившимися там соратниками. В результате переговоров, поняв, что на тот момент помощь Анатолии может прийти только из России, я выехал в Россию вместе с Бахаэддином Шакир-беем. Однако за один год меня дважды схватывали, пять месяцев держали в заключении, шесть раз я падал с аэроплана, и наконец я прибыл в Москву.

Между тем, как мы условились во время моего последнего заключения, Джемаль-паша и его соратники, прибывшие в Москву другим путём, вместе с находившимся тогда в Москве Халиль-пашой старались обеспечить помощь Анатолии. Принятое решение, наряду с обеспечением этого, предусматривало, чтобы для действий против Англии Халиль отправился в Иран, а Джемаль-паша — в Афганистан; так и было сделано.

В это время в ответ на письмо, написанное Джемаль-пашой вашему высокопревосходительству, с прибытием лейтенанта Ибрагима-эфенди вы повелели, чтобы ни Халиль, ни Джемаль-паша ничего не предпринимали от имени Анатолии. После этого они, естественно, сочли уместным, хотя, может быть, и несвоевременно, действовать согласно этому вашему желанию и, не будучи официально подчинены Анатолии, оказывали помощь и служили делу.

3 Прибыв, я застал здесь Бекир Сами-бея с его спутниками. Они находились в Москве уже два месяца. Узнав о вашем желании, я на вопрос Чичерина ответил, что не имею официального поручения, а лишь являюсь сторонником всяческой помощи Анатолии. По желанию Бекир Сами-бея я лишь один раз ходил вместе с ним к Чичерину, чтобы показать, что являюсь сторонником Анкарского правительства. Затем, по тому же желанию, я присутствовал лишь на частном совещании соратников. Русские ещё даже не начали переговоров. Потому что я сказал брату нашему Юсуф Кемаль-бею, что они потребуют, чтобы Анатолия стала коммунистической.

Я в частном порядке вместе с Радеком, с которым мы работали в берлинской тюрьме, и другими руководителями старался как можно скорее разрешить дело. Наконец переговоры начались. Вопреки предположению брата нашего Юсуф Кемаль-бея, большевизм даже не был предложен.

Что касается материальной помощи: я добивался первого материального соглашения, считая, как вы знаете, уместным следовать принципу брать то, что дают, — так, чтобы у Анатолии поднялся моральный дух оттого, что из России что-то поступает, а Европа, решив, что Анатолия договорилась с большевиками, сочла бы нас сильнее и грознее. Но я ни разу не действовал официально от имени Анатолии. Затем, прибыв в Баку, будучи убеждён, что не только в Турции, но и во всех исламских странах тотчас проявится обратное действие и тем самым будет оказана помощь англичанам, я открыто заявил на съезде, что Турция и Восток не являются сторонниками большевизма, и мы решили, что Талаат-бей и ещё один-два соратника переберутся в Анатолию с программой, основанной на началах управления, более отвечающего интересам народа Анатолии и подлинно заботящегося об угнетённом народе.

И вот сегодня, несмотря на эти разъяснения, вы действуете так, будто перед вами наш противник. Как я уже говорил прежде, я и мои соратники преследуем лишь ту политику, которой следовали издавна, — стремление к благу страны и Турецкой нации. Вместе с тем мы сторонники того, чтобы работать с ними, опираясь на народ страны и подлинно заботясь о его интересах.

Если ваше высокопревосходительство считает меня соперником, вы ошибаетесь, такое мне и в голову не приходило. Для нас главное — спасение страны. Не то что вы, соратник, с которым мы долгие годы работали вместе, — даже если бы это сумел сделать такой старый тип, как Ферид-паша, я бы и его уважал и помогал бы его успеху. Мы тоже чтим вашу удачу, которой Всевышний до сих пор покровительствовал. Поскольку я и прежде ценил ваши способности, что явствует из моих действий как на посту военного министра, так и до того, я не могу сказать по этому поводу ничего более. У меня лишь одна просьба. Не поддавайтесь высокомерию!.. Прошу вас как искренне любящий вас товарищ. Твой успех — это успех Анатолии. Но если вы уже сейчас станете действовать жёстко, боюсь, это не приведёт к добрым результатам. Нация уже не та, что была при султане Хамиде. Она больше не выносит деспотии.

Послушай! Заверяю тебя от имени всех моих соратников, что мы не притязаем ни на какое положение и ни на какую должность. Что касается меня, я буду следовать одному идеалу — поднять всех мусульман и тюрков на схватку с европейцами, угнетающими ислам. В тот миг, когда мы почувствуем, что можем быть полезны исламскому миру, который стремимся спасти, и прежде всего Турции, или, быть может, что ему грозит опасность, мы вернёмся на родину... Вот и всё.

Теперь же с совершенным почтением целую тебя в глаза и молю Всевышнего ниспослать тебе возвышение и великие, великие успехи, полезные исламу и родине.

ЭНВЕР