Генерал, закончив свою речь в большом волнении, с ещё большим волнением принялся изучать, какое впечатление эта речь произвела на Шамиля. Шамиль встрепенулся, словно пробуждаясь от страшного сна, и, будто ничего не слышал, поднялся на ноги:

— Мой намаз проходит! — гневно проговорил он и, как грозная тень, направился туда, где находилась его стража. Соратники Шамиля с изумлением отметили, что ни разу в жизни не встречали того выражения страшной ненависти и гнева, которое в тот миг затопило спокойные глаза вождя, и что даже в самые яростные мгновения сражений он не терял до такой степени самообладания.

Шамиль, совершавший намаз на нетронутой траве, зеленее царских изумрудов и ярче его сокровищ, повернувшись спиной к врагам и лицом к своему Богу, раскрыв ладони в молитве, просил у Бога терпения и спокойствия перед этим непочтительным царским посланником, осмелившимся сделать ему столь подлое предложение. Этот не поддающийся ни аркану, ни ловушке дагестанский лев в трудные мгновения кавказских сражений, когда ему предстояло принять великие и дерзкие решения, спешил предстать перед Богом и принимал свои самые верные решения в этом великом диване истины и мудрости.

Ответ, который он в этот день даст посланнику, отправленному к самым его ногам гордым и надменным русским царём, правившим пятой частью мира, мог породить в судьбе Кавказа новые и ещё более кровавые сцены. Склонись он перед коварными предложениями царя — родина и честь погибнут, а вздыбившаяся священная революция падёт на колени. Резкий и отрицательный ответ мог заново утопить Кавказ в крови и огне. И вот в этом весьма деликатном положении Бог ниспослал вдохновение своему героическому рабу. Шамиль, приняв по этому вдохновению последнее и окончательное решение, вернулся к расшитым галунами и шнурами царским слугам, рассевшимся на той бурке и прилипшим к родной земле, как корка к ране, и прогремел голосом, изливавшим неугасимую ненависть всего Кавказа:

«— Генерал! Ступай к этому Николаю и скажи: если бы на твоём месте сейчас передо мной оказался он сам и имел бы смелость лично сделать эти жалкие предложения, то первым и последним моим ответом ему стала бы вот эта моя плеть».

Генерал Клюки фон Клюгенау при этом совершенно неожиданном ответе резко вздрогнул и побледнел как полотно. Он весь дрожал от гнева, и зубы его стучали. Шамиль продолжал свою речь дерзко и без церемоний: «— Скажи ему! Пока эта несравненная вера в победу, укоренившаяся в сердцах стаи героев, во главе которой я стою, не будет вырвана с корнем, и пока у всех — от самых юных моих воинов до самых старых наибов — останется хоть одна пуля и одна рука, никакая сила не сможет помешать мне защищать пядь за пядью эту благословенную родину — до последней горы, до последнего аула и до последнего обломка скалы.

Если вы ради этого перебьёте всех моих детей и домочадцев, искорените последнее моё потомство, уничтожите последнего моего мюрида — я и один буду сражаться до последнего вздоха. Вот мой последний ответ, генерал: я не признаю Николая!..» Шамиль, едва закончив речь, резко поднялся, чтобы показать, что говорить больше не о чем и встреча окончена. Генерал и его свита волей-неволей тоже поднялись. Пока этот надменный царский посланник, оказавшийся в весьма незавидном положении перед своим повелителем, собирался уходить, Шамиль на мгновение заколебался, пожать ли руку этому врагу веры и родины, а затем подумал, что этот человек, находящийся гостем в его ставке, вместе с тем не более чем исполнитель чужих приказов. К тому же по благородной традиции тюркского воинства послу не должно быть вреда.

Он не видел ничего предосудительного в том, чтобы протянуть руку генералу как гостю и посланнику. Но именно в этот момент рядом с Шамилем выросла грозная тень, схватила его за запястье и, словно раненый лев, прорычала голосом, сотрясшим всё вокруг: «Имам! Не касайся рукой гяура — осквернишься!» Этим рычащим львом был знаменитый Сурхай-хан из Ахульго, один из самых любимых и доверенных наибов Шамиля.

У генерала, сознательно проглотившего из-за этой встречи немало оскорблений, терпение иссякло: в гневе не успев даже схватиться за оружие, он поднял костыль, на который опиралось его увечное тело, и бросился на Сурхай-хана. Сурхай-хан и без того был начеку. Едва генерал поднял костыль, тот выхватил кинжал из ножен. Руки двухсот всадников за спиной Шамиля тоже разом легли на серебряные рукояти мечей.

Весть об этом поражении генерала Клюки фон Клюгенау с быстротой молнии достигла царского дворца. Чтобы не пропали даром пышные и дорогостоящие приготовления к поездке, которую Николай I затеял, чтобы увидеть Шамиля и заполучить его, была сделана ещё одна попытка встречи — с письмом главнокомандующего кавказскими армиями генерала Фезе к Шамилю. Шамиль ни на мгновение не поколебался ответить и на это царственное письмо кратким и резким отказом. Этот исторический ответ Шамиля, до сих пор хранящийся в кавказских военных архивах в Петербурге, тогдашней столице России, гласит дословно: «Гимры, 28 сентября 1837 г. Я, Шамиль, ничтожнейший из воинов, взявшихся за оружие ради свободы Кавказа, — мусульманин, правдивый душой и словом, давший обет не жертвовать покровительством Бога ради господства царей. Я уже не раз говорил генералу Клюге на понятном ему языке, что не признаю царя Николая I и что его воля в этих неприступных горах не властна. Словно эти слова были сказаны камню, вы всё ещё продолжаете звать меня в Тифлис для встречи с царём.

Этим своим письмом в последний раз сообщаю вам, что никогда не приму этого приглашения. Даже если бы я знал, что за это моё бренное тело изрубят на куски и на этой родной земле, к которой я прислонился спиной, не оставят камня на камне, я ни за что не изменю этого твёрдого решения. Вот и весь мой ответ. Да будет это ведомо Николаю и его рабам». После этого резкого ответа Шамиля, обратившего в прах все надежды русского царя относительно Кавказа, двор пришёл в бешенство. Царь, окончательно убедившись, что Шейха Шамиля, которого не удалось прибрать к рукам ни политикой, ни хитростью, остаётся лишь силой и ужасом своих армий заставить просить пощады, решил вновь отдать дело на волю оружия.

Царь Николай I твёрдо решился любой ценой уничтожить Шамиля, оскорблявшего его послов, прогонявшего от себя самых прославленных его генералов и, наконец, ни во что его не ставившего.

Он немедленно поставил во главе кавказских армий знаменитого военачальника — генерала Головина — и повелел этому генералу прежде всего подготовить страшный план вторжения и мести.

Согласно этому плану, против Кавказа одновременно должны были выступить три армии: одна из них, растоптав Черкесию, должна была выйти к Чёрному морю, вторая — покорить племена верхнего Самура, а третья, главная, — завоевать Чечню и Дагестан. Командование третьей армией, нацеленной этим планом прямо на личность Шамиля и центр его деятельности, взял на себя генерал Граббе. Пока эта строго засекреченная подготовка к вторжению быстро продвигалась вперёд, Шейх Шамиль, вовлёкший царскую казну и армии в столь тяжкие расходы, вдруг исчез, не подавая ни голоса, ни следа.

Это странное и загадочное событие вместо того, чтобы обрадовать царя Николая, повергло его в ещё большую тревогу. Внезапное молчание Шамиля казалось двору тягостнее, чем те тяжкие мгновения, когда он заставлял царские армии харкать кровью. Ибо царь лучше всех знал, что невозможно себе представить, чтобы Шамиль, влюблённый в Аллаха и в победу, отошёл от войны и отвернулся от врага.

Вместе с царём все враги, большие и малые, хорошо знали, что это внезапное молчание и исчезновение Шамиля могло означать лишь одно: он набирает разбег, готовясь к новому и ещё более страшному натиску.